Во что экономике обходится изменение климата, почему потенциальный ущерб может оказаться значительно выше прежних оценок и как Китай превращает климатическую трансформацию в источник нового роста – эти вопросы эксперты РЭШ обсудили на дискуссии в Москве. BRICS Business Magazine собрал ключевые выводы встречи и рекомендации о том, какие меры могут снизить климатические риски для российской экономики
До 2% ВВП в год может терять Россия из-за климатических изменений, если не будет своевременно адаптировать экономику к новым условиям. Такую оценку привел заместитель директора Института физики атмосферы имени А. М. Обухова РАН Александр Чернокульский на дискуссии Российской экономической школы «Климат и экономика: цена потепления против цены бездействия». При активной адаптации ущерб, по его словам, может быть заметно ниже.
В обсуждении также участвовали ректор и профессор РЭШ Антон Суворов и профессор Университета Калифорнии в Санта-Крузе Галина Хейл. Эксперты говорили о том, как изменение климата уже перестраивает экономику, почему прежние оценки ущерба могут быть занижены и какие инструменты способны сделать климатические риски частью обычных бизнес-расчетов.
На первый взгляд Россия находится в более выгодном положении, чем многие страны: большая часть ее территории лежит в северных широтах, а потепление теоретически может сделать некоторые регионы более пригодными для сельского хозяйства. Но, как отметил Антон Суворов, климатические изменения одновременно увеличивают неопределенность: чаще происходят наводнения, пожары и другие экстремальные явления, а специализация регионов начинает меняться. Северные территории могут получить новые возможности, тогда как традиционные сельскохозяйственные районы, напротив, столкнутся с засухами и дефицитом влаги.
Чернокульский отдельно выделил российские риски. Главный из них – таяние вечной мерзлоты, на которой построена значительная часть северной инфраструктуры. Кроме того, на юге европейской части России и в Черноземье летние периоды становятся более сухими и продолжительными именно там, где сосредоточены важнейшие аграрные регионы. Одновременно меняется сам характер осадков: растет вероятность сильных ливней и связанных с ними наводнений. Еще один риск – лесные пожары, которые становятся чаще и масштабнее.
Впрочем, потепление может принести и локальные преимущества, однако воспользоваться ими сложнее, чем кажется. Климат на севере способен стать более подходящим для земледелия быстрее, чем почва и инфраструктура региона будут готовы к сельскохозяйственному освоению. «Мы пока не научились толком адаптироваться к положительным моментам», – отметил Чернокульский.
Для России есть и еще один косвенный канал риска: состояние мировой экономики. Страна остается крупным экспортером нефти и газа, поэтому глобальное замедление, изменение энергетического спроса и трансформация мировых рынков будут передаваться российской экономике независимо от того, насколько сильно климатические изменения непосредственно затронут ее территорию.
Экономическая стоимость изменения климата может быть значительно выше прежних оценок. По словам Галины Хейл, еще недавно ущерб от одной дополнительной тонны углекислого газа часто оценивали примерно в $100. Более новые исследования, учитывающие косвенные последствия, дают оценки порядка $1000–2000 за тонну.
Разница возникает из-за того, что прямой ущерб – жара, засуха, потеря урожая или затопление – лишь первая часть экономической цепочки. Современное производство связано глобальными поставками, и сбой в одном регионе может быстро перейти на другие отрасли и страны.
В качестве примера Хейл привела катастрофу на Фукусиме: остановка предприятий в пострадавшем регионе нарушила выпуск компонентов, необходимых автомобилестроению в других странах. С климатическими рисками действует тот же механизм – локальное событие способно вызвать глобальный производственный эффект.
Есть и менее очевидный ущерб. После пожара, наводнения или урагана капитал приходится направлять на восстановление жилья, предприятий и дорог – то есть не на новые инвестиции и рост, а на возвращение экономики к прежнему состоянию. Климатические риски одновременно повышают стоимость страхования и снижают стоимость собственности в опасных районах.
Поэтому вопрос «сколько стоит климатическая политика» имеет обратную сторону: бездействие тоже требует расходов, причем часть из них возникает уже после того, как возможности выбора резко сокращаются.
Полностью избежать последствий уже происходящего потепления невозможно. Поэтому наряду с сокращением выбросов экономикам приходится вкладываться в адаптацию – инфраструктуру, сельское хозяйство, городское планирование, страхование и защиту от экстремальной погоды.
Но возможности адаптации распределены неравномерно. Галина Хейл обратила внимание на то, что люди с разным уровнем доходов могут одинаково хорошо понимать климатический риск, но совершенно по-разному на него реагировать. Более обеспеченная семья может переехать, перестроить дом, купить страховку или инвестировать в защиту имущества. У людей с низкими доходами такой возможности часто нет. В результате даже одинаковый климатический удар со временем усиливает имущественное неравенство.
Похожая проблема возникает и на уровне стран. Наиболее уязвимые экономики нередко имеют меньше средств для адаптации, хотя сами исторически внесли гораздо меньший вклад в накопленные выбросы. Поэтому международное климатическое финансирование все чаще касается не только сокращения эмиссий, но и воды, здравоохранения, защиты городов и сельского хозяйства.
Одновременно климатическая трансформация создает новые рынки. На конференции в качестве примера обсуждался Китай, который демонстрирует, что зеленые технологии могут стать самостоятельной индустрией роста. КНР сегодня – один из мировых лидеров в производстве солнечных панелей, аккумуляторов и электромобилей (о том, как Китай стал №1 на рынке электромобилей, читайте в специальном обзоре BRICS Business Magazine). По приведенной оценке, сектор чистой энергетики в 2025 году составлял около 11% китайской экономики. При этом рост производства зеленых технологий сопровождается замедлением роста потребления угля.
Китай в этом процессе интересен именно как промышленный кейс. Государственная и частная инвестиционная машина помогла превратить климатическую политику в крупные производственные цепочки – от панелей и батарей до электромобилей. В результате расходы на энергопереход одновременно создают экспортные отрасли, занятость и технологическую специализацию.
В конечном счете климатическая экономика сталкивается с тем же противоречием, что пенсионные системы, здравоохранение или инфраструктура: расходы нужно нести сейчас, а значительная часть результата проявится через десятилетия.
Антон Суворов сравнил это с другими долгосрочными решениями: людям трудно сегодня отказаться от потребления ради здоровья, образования или будущей пенсии. На уровне государства действует похожая логика – затратные меры трудно проводить, если их выгода кажется далекой и абстрактной.
Чернокульский сформулировал проблему еще короче: климатические процессы измеряются десятилетиями и концом века, тогда как люди и политики принимают решения в гораздо более коротком горизонте. «Основной момент – в недостаточном понимании цены будущего, цены будущих изменений», – отметил он.
Иными словами, вопрос для государств и бизнеса заключается уже не в том, имеет ли климатическая политика цену. Цена есть у обоих сценариев – и у действий, и у бездействия. Задача состоит в том, чтобы понять, какая из них окажется выше.
