Несбалансированные: созависимость Америки и Китая

Политическая экономия мнимого процветания

В 1933 г. каждый четвертый американец был безработным. Казалось, что сбылись пророчества Карла Маркса, – капиталистическая модель оказалась на грани несостоятельности. Сорок лет спустя Китай был охвачен «культурной революцией», и его экономика находилась в руинах. Более 30 млн китайцев умерли от голода, повсеместно распространялась бедность, быстро росла безработица. И даже социализм не давал ответа, что делать.

Обеим странам необходимо было найти постоянно ускользающий ответ. Одним из следствий болезненного исторического опыта стало обещание руководства США и Китая никогда больше не позволять экономикам своих стран подходить к самой грани пропасти. Американский конгресс формализовал это обязательство в «Законе о полной занятости» (1946), в соответствии с которым важнейшими целями государственной политики были провозглашены обеспечение максимально возможного роста и полной занятости. В КНР залогом выполнения аналогичного обещания стала исключительная по своему значению передача власти в государстве после смерти Мао Цзэдуна. Пришедший к руководству страной Дэн Сяопин инициировал переход китайской экономики на путь «реформ и открытости».

Две системы, две идеологии, две политические структуры. Несмотря на все различия в происхождении и исторический опыт развития, руководство обеих стран пришло к принятию удивительно схожих обязательств. И в США, и в Китае политика обеспечения экономического роста приобрела едва ли не священный статус «эликсира процветания».

Однако в конечном итоге простая, но могущественная вера оказалась ложной. Рано или поздно фундаментальные опоры роста начинают колебаться, и социальная и политическая ответная реакция неизменно заключается в требованиях нового рецепта развития экономики. И здесь действующие из самых благих намерений государства очень часто сталкиваются с огромными трудностями. Под влиянием того, что мы называем политической экономией мнимого процветания, они оказываются перед соблазном «срезать» сначала один «угол», потом другой… Государства отдают предпочтение рискованным коротким путям достижения экономического роста. Китай и США, возможно, сначала невольно поддались этому искушению. Со временем по мере усиления созависимости экономик в стремлении к росту они все больше полагались друг на друга.

Конечный потребитель

Личное потребление – сущность американской мечты. В течение десятков лет оно определяло конечный успех самой мощной экономики мира. На протяжении большей части прошлого века американская мечта воплощалась в реальной жизни. Но иногда о ней лучше было не вспоминать. С этих периодов и начинается наша история. В 1930–1940‑е гг. большинству американских семей пришлось забыть об общей мечте. К этому их вынудили сначала Великая депрессия, а затем мобилизация и нормирование потребления в военное время. Граждане Страны изобилия переживали трудные времена и несли немалые жертвы.

В течение двух десятилетий покупки автомобилей, мебели, инструментов и даже одежды откладывались – сначала как ненужные, в условиях безработицы и практически коллапса экономики, а затем как не соответствовавшие высокой цели победы в войне. Великой нации потребовались все ее ресурсы, чтобы выстоять, и плечи американских потребителей стали основной опорой. На 20 лет продолжительная и последовательная тенденция повышения качества жизни американцев отошла в сторону. Эра жертв стала периодом отложенного спроса.

Вслед за победой в войне началось восстановление экономики. Вместо производства танков заводы возвращались к выпуску легковых автомобилей, вместо вооружений – к потребительским товарам. Мальчики возвращались домой и поступали в колледжи или принимались за работу. Достаточно было «переключить передачу» – и великая американская машина труда обеспечила восстановление доходов домохозяйств и их покупательной способности, что наконец позволило потребителям насладиться сокращением отложенного спроса, не получавшего удовлетворения в период Великой депрессии и во время войны.

Возрождение рабочих мест и потребления подпитывало само себя, в  полном соответствии с обещаниями нового кейнсианского экономического анализа. Восстановление потребительского спроса заставило промышленные предприятия снова полностью загрузить производственные мощности, что стало импульсом к началу инвестиционного бума, позволившего модернизировать и расширить американскую производственную платформу. Сильнодействующее сочетание потребительского спроса и бизнес‑инвестиций дало дальнейший толчок к повышению уровней занятости и доходов трудящихся, на протяжении длительного времени поддерживавший энергичный рост личного потребления. Американская мечта возвратилась.

Казалось, ничто не сможет остановить США. О сколько‑нибудь серьезных угрозах со стороны зарубежных конкурентов не было и речи. США – единственная крупная промышленная держава, вышедшая из войны в основном невредимой. Европа и Япония были сосредоточены на послевоенном восстановлении и реконструкции. Фактором конкуренции никак не были и бедные развивающиеся страны. В период процветания экономику США можно было охарактеризовать как в значительной степени автономную или «закрытую» систему, самостоятельно изготавливавшую основную часть того, что потреблялось. В 1950–1960 гг. объем товарного импорта не превышал в среднем 3,5% ВВП. Америка и ее трудящиеся работали в основном на собственные внутренние рынки. Во многих отношениях это было время защищенной от внешних посягательств «невинности».

Неприятности начались в конце 1960‑х гг. Война во Вьетнаме привела к тому, что от обретенного страной спокойствия не осталось и следа по социальным, политическим и экономическим основаниям. К тому же Вашингтон взял на себя довольно обременительные обязательства великого общества – относительно гражданских прав, сокращения бедности, медицинского обслуживания и пенсионного обеспечения. С точки зрения макроэкономической политики это был классический выбор «пушки или масло», по сути, на одной чаше находились убытки частного сектора, а на другой – экстраординарные новые обязанности, возлагавшиеся на государственный сектор. Но воспоминания о 1930–1940‑х гг. оставались настолько яркими, что Америка не горела желанием приносить еще одну жертву.

Поэтому Вашингтону пришлось пойти на уловку. С одной стороны, были выделены крупные средства на осуществление большого количества новых внутренних социальных программ, таких как «Медикэр». С другой стороны, происходила эскалация дорогостоящей войны в Азии. Федеральное правительство попыталось исполнять и те и другие обязательства, не затягивая кошелек ни в фискальном, ни в монетарном смысле. Это была первая в длинной череде последовавших после попытка отложить решение проблемы на потом. Но экономика знала лучше. Исчезновение избыточных мощностей на рынках труда и готовой продукции привело к усилению инфляционного давления.

В начале 1970‑х гг. ситуация еще более осложнилась. Достижения первых двух десятилетий послевоенного периода породили ложную уверенность в возможностях искусства и практики экономического менеджмента. Инфляция была ошибочно диагностирована как проблема администрирования. Ее предлагалось решить посредством приспособления рычагов контроля над заработной платой и ценами (успешно применявшихся в 1940‑е гг.) к условиям мирного времени. Президент США Ричард Никсон в августе 1971 г. инициировал возврат к административному контролю. Отчасти это его решение было обусловлено международным давлением на доллар в связи с отказом Америки от обязательств по поддержанию золотого стандарта. Тем самым экономическая политика США лишилась «якоря» в форме исторически наиболее глубоко укорененного средства накопления.

Между тем американский бум сопровождался сравнимыми тенденциями в других частях глобальной экономики. Синхронный всплеск экономической активности по всему миру в начале 1970‑х гг. лишь усилил инфляционное давление. Затем в конце 1973 г. последовали война Судного дня, первое нефтяное эмбарго и взлет цен на энергоносители. «Растопка» великой инфляции занялась огнем, что означало дестабилизацию эры «невинности».

Одна политическая ошибка следовала за другой. Несмотря на быстро растущие цены, строительство магистральных газопроводов и растущие требования по увеличению заработной платы, позиция Вашингтона по одному из ключевых аспектов оперативного экономического управления оставалась неизменной: невзирая на усиление инфляционного давления, что вызывало обоснованное беспокойство, фискальные и монетарные власти отказывались от ужесточения политики. Храня верность «Закону о полной занятости» (1946), они были полны решимости выполнить свои обязательства о поддержании экономического роста.

Эта приверженность – ключ к тому, как развивались события в дальнейшем не только в США, но и в Китае. Власти США допустили политическую ошибку, полагая, что их действия позволят защитить потребителя, на котором держалось чудо современного американского экономического роста того времени. Налоговые льготы, такие как вычет процентов по ипотечным кредитам и другие формы потребительского кредитования, не оставляли сомнений в том, что Вашингтон встал на сторону потребления. Очевидное отсутствие стимулов к сбережению (в частности, введение ограничений на процентные ставки для сберегательных счетов частных клиентов)лишь усиливало рассматриваемую тенденцию. Все перечисленные выше меры способствовали максимизации текущего потребления. Казалось, они приносят желаемые результаты. Если в 1950–1960‑е гг. доля расходов на личное потребление в американской экономике варьировалась в узком диапазоне 59–61% ВВП, то в середине 1970‑х гг. она «вышла на набор высоты».

В этом месте и начинает закручиваться интрига. В начале 1980‑х гг. в США традиционные источники потребительского спроса оказываются под растущим давлением. Происходит замедление роста новых рабочих мест и реальной (то есть скорректированной на инфляцию) заработной платы. В результате останавливается общий рост трудовых доходов. Американский потребитель был пойман лассо, и петля начала постепенно затягиваться.

Даже задним числом не совсем понятно, что оказало отрицательное воздействие на способность американской экономики к увеличению трудовых доходов. Одни из первых мест в списке «подозреваемых» занимают технологические изменения (замена людей машинами) и глобализация (вовлечение низкооплачиваемого зарубежного труда в интегрированные производственные платформы). Кроме них, в этом перечне присутствуют демографические факторы – в первую очередь старение населения, а также пополнение рядов рабочей силы относительно неопытными и низкооплачиваемыми женщинами и молодыми людьми. Наконец, замедлению роста денежного вознаграждения трудящихся способствовали прекращение активной деятельности профсоюзов и жесткость отстаиваемой ими заработной платы.

Но результат оказался удивительным. Сжатие трудовых доходов не остановило американского потребителя – личное потребление, выраженное как доля экономики США, продолжало возрастать. В конце 1980‑х гг. оно достигло примерно 64% ВВП. В этом сочетании казалось бы несовместимых вещей – низких темпов роста доходов и высокого уровня потребления – и находится ключ к наиболее глубоким дисбалансам в экономике Америки, таким как низкий уровень сбережений, дефициты платежного и внешнеторгового балансов и неуклонное возрастание объема задолженности.

Как и следовало ожидать, чем более глубокой становилась долговая яма, в которой оказались американские семьи, тем сильнее было желание общества «срезать» как можно больше «углов», чтобы про­длить потребительское чудо. Но оно выразилось не столько в комплексе ­специфических политических мер, направленных на повышение темпов роста потребления, сколько в формировании доминирующего образа мышления. Монетарная и фискальная политика оказались «заперты» принципами обеспечения экономического роста, а для того чтобы стимулировать личное потребление, не жалели ни средств, ни сил. Так земля Америки была засеяна семенами, из которых впоследствии проросло мнимое процветание.

Эти семена дали всходы только в середине 1990‑х гг. Американские потребители осознали, насколько хороша жизнь не по средствам, когда имеется возможность не ограничивать расходы доходами в форме заработной платы. Новым источником покупательной способности стало создание богатства на основе активов. Прежде всего, мы должны упомянуть о так называемом эффекте богатства, возникающем на быстрорастущем фондовом рынке. В расходовании этого богатства якобы не было ничего плохого. Оно рассматривалось как заменитель долгосрочных сбережений, порождаемых либо непосредственно портфельными инвестициями, либо косвенным образом благодаря вложениям средств пенсионных фондов на рынках акций. Взлет фондового рынка в конце 1990‑х гг. означал непрерывный рост ценности этих инвестиций. В то время сложилось общее мнение, что рост фондового рынка основывается на надежном фундаменте восстановления производительности Америки, обусловленного сверхъестественным прорывом в информационных технологиях.

В 2000 г. взлет конца 1990‑х оказался замаскированным «мыльным пузырем». Ведомый спекулятивными покупками доткомовских акций в течение двенадцати месяцев, предшествовавших наступлению марта 2000 г., сводный индекс системы автоматической котировки Национальной ассоциации фондовых дилеров (NASDAQ) практически удвоился. В течение следующих десяти месяцев этот индекс упал более чем на 60%. Аналогичную динамику (взлет, сменившийся резким падением) продемонстрировали и более широкие индексы, такие как S&P 500 и индекс Доу‑Джонса для акций промышленных компаний. После взрыва акционерного «мыльного пузыря» казавшаяся непогрешимой логика эффекта богатства была быстро «вывернута наизнанку». Многие индивидуальные инвесторы верили в устойчивость роста фондового рынка, начавшегося в конце 1990‑х гг. Последовавшее в итоге исчезновение богатства разрушило эти ожидания и стало сокрушительным ударом для семей, оказавшихся в непрерывно растущей зависимости от рынка акций.

После некоторой передышки (в 2001 г. имело место кратковременное замедление роста потребления) американский потребитель обрел второе дыхание. Имеется в виду появление двух еще больших по размерам «мыльных пузырей» на рынке недвижимости и на кредитном рынке. Благодаря беспрецедентному взлету цен на жилье, а также новым финансовым технологиям предоставления ссуд под залог недвижимости и рефинансирования ипотечных кредитов домовладельцы получили возможность извлечения невероятных выгод от прироста капитала, источником которых было их личное жилье. В Америке возобновился потребительский разгул, еще более сильный, чем когда‑либо прежде. Ключевую роль в этой его фазе сыграла политика слишком «дешевых денег»; низкие процентные ставки способствовали быстрому увеличению размеров «пузырей» цен на недвижимость и ипотечных кредитов, что позволило американским домовладельцам поддерживать потребление на уровне, значительно превосходившем их зарплатные доходы.

Произошел переход от потребления, зависимого от дохода, к потреблению, зависимому от активов и в конечном итоге – от «мыльных пузырей». Он сыграл решающую роль в безрассудном путешествии Америки по дороге мнимого процветания. Поиск ответа на вопрос, кто виноват в том, что страна встала на «кривую дорожку», потребует времени. Пока же мы можем безошибочно перечислить видимые проявления этого перехода.

Для начала отметим, что потребительский уклон привел к тому, что американская экономика поднялась в «разреженные слои атмосферы». Если в 1990 г. доля личного потребления в ВВП составляла 64%, то к 2011 г. она возросла до 69%, что стало рекордным показателем не только для Америки, но и для любой страны мира. Как и прежде, расточительный потребительский разгул происходил на фоне как никогда анемичного роста трудовых доходов. За период с 2002 по 2011 г. денежное вознаграждение трудящихся с учетом инфляции увеличилось нарастающим итогом всего на 18%. Это составило всего лишь четверть среднего увеличения заработной платы за сравнимые периоды четырех предшествующих деловых циклов (сопоставлялись показатели в фазах расширения экономики).

Сочетание рекордных темпов роста потребления и значительного замедления темпа роста трудовых доходов позволяет нам установить широкие параметры, иллюстрирующие путь Америки по дороге к мнимому процветанию. Опасные последствия этого несоответствия воспринимались многими наблюдателями как благотворные проявления новой экономики. К 2005 г. норма личных сбережений снизилась до самого низкого за послевоенный период уровня – в 2,3% располагаемого личного дохода, что значительно ниже обычного для последних трех десятилетий XX в. показателя в 9,3%. В начале 2008 г. задолженность сектора домашних хозяйств взлетела до рекордного уровня в 132% располагаемого личного дохода, что гораздо выше среднего показателя 43% в период 1970–2000‑х гг. При этом американская экономика, испытывавшая недостаток сбережений, в своем стремлении к росту агрессивно заимствовала избыточные зарубежные сбережения, что привело к крупным дефицитам счетов текущих операций и внешней торговли.

Таким образом, американские потребители «играли» в своей собственной лиге. В 2011 г. население США составляло всего 4,5% общей численности жителей Земли, но его расходы на личное потребление достигли $10,7 трлн или 17% глобального потребительского спроса. Американское потребление примерно на 35% превышает аналогичный панъевропейский показатель, хотя численность жителей Европы немного превосходит аналогичный показатель США. Наконец, американцы потребляют в 4 раза больше, чем Китай и Индия вместе, хотя на эти страны приходится около 40% населения мира (примерно в 9 раз больше, чем численность американцев).

В то же время конечный потребитель испытывал немалые трудности. Чем большая часть американских семей трудились под возрастающим давлением, тем больше было их стремление к поиску новых, даже временных, источников покупательной способности. Сначала был рынок акций, затем – рынок жилья. Американские потребители сверхагрессивно превращали принадлежавшие им активы в покупательную способность. Никого не интересовал тот факт, что эти источники покоились на шатком основании из «мыльных пузырей» (кредитном и связанном с активами). Политическая экономия мнимого процветания ввела в заблуждение целое поколение американцев, свято веривших в возможность успеха. К сожалению, этой песне сирен поверили экономики многих других стран, включая Китай.

Конечный производитель

На первый взгляд история Китая не имеет почти ничего общего с американской. Контрасты очевидны и заслуживают всяческого внимания – бедная страна против богатой, одна из самых древних цивилизаций против одной из самых «юных». В то же время нельзя не упомянуть о целом ряде удивительных параллелей, общих для «путешествий», в которые США и Китай отправились в конце 1940‑х гг.

Вторая мировая война закончилась восторгом победы. Китай же оказался вовлечен в еще одну войну, не менее трудную, – гражданскую вой­ну, сопровождавшую коммунистическую революцию, в муках которой родилось новое государство. Америка оформилась как самая сильная экономика мира и победоносная военная держава. Китай в таких аспектах, как государственное управление, сокращение бедности, экономическое развитие и общественное согласие, начинал, по существу, с нуля.

Первые тридцать лет пути под непоследовательным руководством Мао Цзэдуна с его мессианскими идеями были наполнены хаосом и множеством потрясений. В первые годы после основания Китайской Народной Республики председатель Мао в значительной степени опирался на экономическую политику по образцу СССР. Она предусматривала разработку серии комплексных пятилетних планов, в которых содержались детальные, но во многих случаях непоследовательные целевые показатели производства, инвестиций, занятости и цен для всех секторов и отраслей экономики.

Пятилетние планы, исполнявшиеся в 1950–1960‑х гг., были полной катастрофой, особенно второй (на 1958–1962 гг.), который должен был стать «большим скачком вперед». Направленный на модернизацию отсталого, раздробленного на протяжении длительного времени сельскохозяйственного сектора, второй пятилетний план предусматривал консолидацию 740 тыс. крестьянских кооперативов в 26 тыс. «коммун». Он преподносился как рецепт повышения эффективности и обеспечения пропитанием населения страны (в то время численность китайских крестьян составляла около 500 млн человек).

Если это и был прыжок, то не вперед, а в любом другом направлении. Выигрыш в эффективности, обусловленный увеличением масштабов производства, был нивелирован фанатичным стремлением Мао к опоре КНР исключительно на собственные силы. Крестьяне были рассеяны по стране в поисках природных ресурсов, а производство было локализовано в таких неэффективных малых предприятиях, как «доменные печи на заднем дворе». В крупных по численности «народных коммунах» возникали трудности с управлением. Начался их распад и возвращение к более ранней форме меньших по размерам кооперативов. Нереалистичные, амбициозные плановые показатели стали главным источником затруднений и неприятностей в сельском хозяйстве. Резкое сокращение производства зерновых, свинины и хлопка привело к беспрецедентному по масштабам голоду. Мы так никогда и не узнаем точные данные о человеческих жертвах. По разным оценкам, количество китайцев, умерших голодной смертью в конце 1950‑х – начале 1960‑х гг., варьируется от 20 млн до 40 млн человек – невиданные жертвы в анналах современной истории.

Возникновение серьезных разногласий с СССР привело к утрате Китаем наиболее важной нити, связывавшей страну с остальным миром. Хаос, изоляция и просто человеческая трагедия привели к тому, что Мао выпустил на волю самую деструктивную силу современного Китая – «культурную революцию» 1967–1976 гг. Джонатан Спенсер удачно охарактеризовал этот бурный период как «движение (которое) бросает вызов простой классификации». По сути, оно отражало попытку Мао откреститься от консервативных элементов в Коммунистической партии Китая (КПК) и вернуться к радикальным революционным истокам. Это повлекло за собой массовые нарушения в трудовой жизни и в образовании, не говоря уже о почти полном исчезновении социальной сплоченности. К концу «культурной революции» китайская экономика пришла в полный упадок. С точки зрения неуверенного экономического роста первые тридцать лет после основания КНР были потерянными десятилетиями, что в определенной степени напоминает опыт роста США в 1930–1940‑е гг. Отчасти они стали предвестием трудностей, с которыми впоследствии столкнулась Япония как образец первого азиатского послевоенного экономического чуда. Китай, с его находившейся на грани полного краха экономикой и обществом, пережившим огромные потрясения и страдания, отчаянно нуждался в новом ответе.

Решение было найдено только после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г., что в каком‑то смысле стало проявлением иронии истории. В прошлом переход власти в Китае во многих случаях приводил к дестабилизации экономики и общества. Так было во время краха правящих династий Мин и Цин в начале XVII в. и в начале XX в. соответственно. Казалось, что по аналогичному сценарию будут развиваться события и в первые годы после смерти Мао. Первоначально попытка захвата власти была предпринята радикальными вождями «культурной революции», известными как «банда четырех». Они попытались воспользоваться вакуумом, возникшим после смерти Мао и последующей борьбы за первенство между Хуа Гофэном и Дэн Сяопином. Но после того как Хуа удалось одержать верх, четверо жаждавших власти политиков были арестованы, а центр общественного внимания быстро переместился на экономику, которая после окончания «культурной революции» отчаянно нуждалась в восстановлении.

Двойная опасность шаткой экономики и длительной социальной нестабильности оказала сильное влияние на процесс первого перехода основной власти в современном Китае. Непрерывное ухудшение экономической ситуации привело к пониманию, что власть Хуа Гофэна оказалась гораздо более слабой, чем это первоначально казалось. Основывавшийся на фактическом положении дел прагматизм Дэн Сяопина оказался гораздо более привлекательным, особенно после того как ему удалось вновь привлечь внимание к программе «Четырех модернизаций» – новому подходу к экономическому развитию Китая, в соответствии с которым основное внимание уделялось сельскому хозяйству, промышленности, национальной обороне, а также науке и технологиям.

Практические действия в рамках данного подхода начали осуществляться после прошедшего в декабре 1978 г. третьего пленума 11‑го центрального комитета КПК, на котором Дэн Сяопин выступил с яркой речью, идеологически смягченный тон которой был воспринят как знак того, что потрясения «культурной революции» и борьба за наследство Мао Цзэдуна остались в прошлом. Дэн сосредоточился на практическом осуществлении программы, на воплощении «Четырех модернизаций» в  жизнь как прагматичной жизнеспособной стратегии развития. Он полагал, что рост – единственное лекарство от болезни, мучавшей Китай. Предложенный рецепт был простым, но вызывающим тревогу: «реформы и открытость».

Важнейшее место в стратегии Дэн Сяопина принадлежало признанию (нигде не выражавшемуся явным образом), что «закрытая» модель экономического развития, основанная на опоре на собственные силы китайских производителей и потребителей, не позволяет добиться значительных результатов. Это стало потрясающим открытием для нации, свято верившей в маоистские идеологические установки, в соответствии с которыми основные потребности населения Китая могут быть удовлетворены объединенными усилиями крупных государственных предприятий, коллективных хозяйств на селе и фрагментированных отраслей легкой промышленности. В соответствии с тактическим маневром, предложенным Дэном, для того чтобы Китай преодолел усиливавшуюся социальную нестабильность и крайнюю бедность населения, ­подавляющее большинство которого проживало в сельской местности, необходимо было нечто гораздо большее. Гений Дэна заключался в осознании потенциала более открытой модели, предназначенной для решения этих задач. Для китайской экономики, вследствие «культурной революции», оказавшейся на краю пропасти, это был судьбоносный «гамбит роста».

Подобно обязательствам США перед американским потребителем, в современном Китае стратегия Дэн Сяопина превратилась в укоренившееся мировоззрение. Однако в отличие от Вашингтона, добившегося распространения определенного образа мыслей посредством широкой фискальной и монетарной политики, в КНР главную роль сыграла специфическая программа инициатив. На протяжении последующих более чем двадцати лет знаменитое выражение «реформы и открытость» дало импульс множеству решительных политических действий на селе, в городах и в сфере торговли. Ключом к успеху была последовательность. Первыми в 1980 г. начались реформы на селе. Их основным элементом были успешные волостные и деревенские предприятия (ВДП). Последние предлагали альтернативу крупным государственным предприятиям. Распространение новых и энергичных малых и средних предприятий было, как показал в своем обширном исследовании профессор Массачусетского технологического института Хуан Яшен, первым примером успешного частного предпринимательства в современном Китае.

Во многих отношениях ВДП оказались в авангарде развития в Китае динамичного рыночного сектора экономики. В 1994 г. пришел черед реформ в городах, которые повлекли за собой радикальное переосмысление проблем собственности на промышленные предприятия и привели к выходу на международные рынки акций недавно реструктурированных государственных предприятий. Реформы в сфере торговли, в первую очередь снижение таможенных пошлин, уступки по вопросу сельскохозяйственных субсидий, открытие рынка услуг (финансовых и нефинансовых), а также присоединение к международным договоренностям о правах на интеллектуальную собственность сопровождали вступление КНР в 2001 г. в члены Всемирной торговой организации (ВТО). Не менее важную роль сыграло то обстоятельство, что в начале 1990‑х гг. Дэн Сяопин уделял пристальное внимание созданию в стране ориентированных на экспорт особых экономических зон, что в сочетании с агрессивными стимулами к прямым иностранным инвестициям стало дополнительным импульсом к созданию китайской экспортной машины (в то время она была еще в «чертежах»).

С точки зрения приближавшегося китайского экономического чуда все эти реформы сыграли очень важную роль. Но решающее значение, пожалуй, имело открытие страны для международной торговли. Для закрытой китайской экономики, которой так и не удалось набрать критическую массу экономического развития, ставка на внешнюю торговлю стала потрясающим «поворотным кругом». Выбор времени для осуществления этой инициативы был близок к совершенному. Начиная со второй половины 1990‑х гг. она добавила китайскому экономическому росту внешнее измерение как раз накануне нового мощного взлета глобальной торговли.

Рассматриваемые нами реформы имели непреходящую историческую ценность. В течение тридцати лет (с 1980 по 2010 г.) темпы роста реального ВВП в Китае составили в среднем 10% в год. Безусловно, бедным, слаборазвитым экономикам гораздо легче добиться высоких темпов роста. Это особенно справедливо в отношении экономики КНР в конце 1970‑х – начале 1980‑х гг. Но догоняющее развитие не может длиться вечно. В некоей точке для большинства развивающихся экономик вступает в силу закон больших чисел, и темпы их роста неизбежно замедляются. Однако Китай так и не достиг этой точки, по крайней мере пока.

Показатели роста агрегированного ВВП не способны рассказать нам всю историю такой огромной страны, как Китай. В настоящее время численность его населения превысила 1,3 млрд человек (в 4 раза больше, чем количество жителей США) и китайская экономика обязана быть очень крупной по размерам. Самое главное не в ее масштабах, но в том, какое вознаграждение приходится на каждого китайца, что является гораздо более точным показателем уровня жизни в любой стране.

В 2013 г. ВВП Китая в расчете на душу населения, выраженный в долларах США, составил 6629 долларов. С одной стороны, это примерно в 30 раз превышает уровень 1980 г. (отправная точка современного развития страны). С другой стороны, по данному показателю Китай все еще значительно отстает от Америки (ВВП США в расчете на душу населения достиг 51 200 долларов). Экономика КНР может быть крупной по размерам, но если брать средние показатели, то жители страны остаются относительно бедными.

В случае сохранения текущих тенденций, показатели агрегированного ВВП США и Китая, вероятно, сравняются в какой‑то момент между 2025–2030 гг. Паритет по душевому показателю ВВП – совсем другой вопрос. Даже в случае весьма рискованной экстраполяции современных темпов роста ВВП в расчете на душу населения (в Китае темпы ежегодного роста достигают в среднем 10%, а в США они составляют примерно 4%) две линии на графике сойдутся самое раннее в 2050 г.

Однако знание истории экономического развития заставляет нас с большой осторожностью относиться к такой многовариантной экстраполяции. Возможны самые разные неожиданности и отклонения от основной траектории развития. Финансовые кризисы, политические потрясения, природные катастрофы и ошибочные решения руководства страны – все они означают, что такого рода упражнения в предсказаниях будущего бессмысленны для любой экономики. Более того, данные исследований показывают, что в процессе роста экономик с низким доходом они рано или поздно сталкиваются с опасностью так называемой ловушки среднего дохода. Имеется в виду резкое замедление темпов роста в экономике, когда доход в расчете на душу населения достигает 17 тыс. долларов (в постоянных международных ценах 2005 г.). Скорее всего, китайская экономика достигнет этого показателя к 2015 г. Никто не способен предугадать, удастся ли Китаю стать исключением из этой проверенной временем закономерности. Очевидно лишь одно: исходя из прошлого опыта в большинстве случаев развивающиеся экономики попадают в ловушку среднего дохода в тех случаях, если они слишком долго придерживаются старых моделей роста. Как я неоднократно подчеркиваю в следующих главах, китайское руководство определенно намерено избежать этой тенденции посредством изменения модели. Тем самым у нас появляются основания для оптимизма, но никак не гарантии того, что Китай окажется одной из немногочисленных стран, которым удалось войти в анналы истории экономического развития в качестве контрпримеров.

Впрочем, не следует забегать вперед. Главное в том, что начиная с  1980‑х гг., когда Дэн Сяопину удалось воспользоваться благоприятным моментом и инициировать движение по пути реформ и открытости, в Китае происходил беспрецедентный экономический рост, позволивший добиться невиданных ранее результатов. Китайская формула успеха является единственной в своем роде. Основой роста стали два сектора экономики – экспорт и инвестиции в основной капитал (в инфраструктуру, жилищное и коммерческое строительство, производственные мощности и различное капитальное оборудование). За три десятилетия быстрого «бега» Китая по «дорожке» развития совокупная доля этих секторов в экономике более чем удвоилась. Если в 1979 г. на экспорт и инвестиции в основной капитал приходился 31% ВВП КНР, то в 2007 г. – 75%.

Общепризнанно, что из этих двух секторов главным источником подъема был экспорт. В 1929–2007 гг. его доля возросла с 5% ВВП до 36%, то есть более чем в 7 раз. За те же самые годы доля инвестиционного сектора увеличилась с 28% ВВП до 39%. Несмотря на то что инвестиционный сектор уже давно остается крупнейшим сегментом современной китайской экономики, импульс, который он придает экономическому росту с конца 1970‑х гг., измеряемый как увеличение его доли в ВВП, «бледнеет» при сравнении его с ролью экспорта.

Сочетание экспортного и инвестиционного импульсов к росту практически не оставляет сомнений в том, что отличительной чертой китайского экономического чуда была его ориентация на предложение, а не на спрос. Особенно важным представляется отсутствие связи роста и внутреннего частного потребления. За 1980–2008 гг. доля потребления упала с 50% до 35%, что подчеркивает один из величайших парадоксов КНР. В полном противоречии с идеологической парадигмой Мао Цзэдуна население страны оказалось исключено из круга важнейших движущих сил современной китайской экономики. Самая передовая малозатратная производственная платформа была предназначена для поставок товаров, которые удовлетворяли потребности жителей других стран мира.

Иными словами, импульсом к впечатляющему развитию Китая стало обещание Дэн Сяопина добиться перехода от закрытой экономики к открытой, а не призыв Мао Цзэдуна к опоре на собственные силы. Основное различие между ними заключалось в том, что прагматичный подход Дэна позволил получить практические результаты. Точно так же, как мир никогда не видел потребителя, подобного американскому, он никогда не видел производителя, подобного китайскому. Всего за 30 лет Китай прошел путь от основания пирамиды изготовителей товаров (с точки зрения их доли в глобальном экспорте) до мирового экспортера номер один в 2010 г.

Простые статистические данные глобального прогресса не позволяют исчерпывающе отразить все последствия этого «взлета». В соответствии с ними в 2009 г. по показателю ВВП Китаю удалось «подвинуть» Японию со второго места в ряду крупнейших экономик мира. Однако такого рода сравнения осуществляют на основе американского доллара, и их результаты в значительной степени зависят от положения на рынках иностранных валют с присущей им высокой изменчивостью. Паритет покупательной способности, рассчитываемый Международным валютным фондом, менее подвержен волатильности валютных рынков и позволяет учитывать международные различия в структурах ценообразования. Согласно более точным расчетам, в настоящее время экономика Китая более чем в 2 раза превосходит японскую и в основном соответствует по своим размерам хозяйству еврозоны.

Короче говоря, три десятилетия назад объем производимой в КНР продукции, измеряемый в соответствии с паритетом покупательной способности, находился на очень низком уровне. В наши дни он составляет приблизительно три четверти объема производства США. Не имеющий аналогов в истории феноменальный «взлет» выпуска продукции не мог не отразиться на состоянии мировой экономики. Постепенно Китай превратился в основного мирового потребителя разнообразных природных ресурсов и промышленных материалов – от меди и цинка до цемента и железной руды. Утверждение о том, что Китай потряс весь мир (о чем рассказывает Джеймс Кинг в своей знаменитой книге под аналогичным названием), в действительности преуменьшает воздействие рассматриваемого нами процесса. Крупнейший мировой производитель конечной продукции полностью изменил направление потоков всей глобальной цепочки поставок ресурсов.

Кроме того, эти достижения конечного производителя привели к пересмотру ставок в «тотализаторе» на прогресс других слаборазвитых экономик. Масштаб сокращения бедности в Китае (по оценкам ООН, начиная с 1980 г. численность населения, избавившегося от нищеты, составила 300–400 млн человек) не знает прецедентов. В то же время нельзя не упомянуть об одном живучем и глубоком парадоксе: несмотря на то что начиная со второй половины 1970‑х гг. доходы в расчете на душу населения в КНР возросли в 30 раз, по‑прежнему сохраняется значительный дисбаланс между отсутствием в Китае внутреннего импульса к экономическому развитию и его опорой в течение последних тридцати лет на внешние основания формулы роста. Дальнейшее устойчивое экономическое развитие КНР в значительной степени зависит от устранения этого дисбаланса.

Ловушка роста

Политические деятели всего мира уже давно попали в ловушку социальных и политических императивов роста. В эру, начавшуюся после окончания Второй мировой войны, эта тенденция впервые проявилась в 1980‑е гг. Возникновение ловушки было связано с тем, что в развитых экономиках рост подвергся отрицательным воздействиям целого ряда различных факторов – от глобализации и быстрых технологических изменений до старения населения и выхода на мировую производственную арену 2,5 млрд новых рабочих из Китая, Индии и бывшего СССР. Какой бы ни была основная причина (различная для разных стран), но в условиях ужесточения экономической среды искушение избежать отрицательных воздействий на рост становилось все более сильным.

Увлечение ростом ради роста уже давно сопряжено с опасностью. В наше время первой его жертвой стала Япония с ее политическим и социальным обязательством о пожизненной занятости трудящихся. В начале 1980‑х гг. меркантилистская модель роста Страны восходящего солнца оказывала давление на компании обрабатывающей промышленности и фабричных рабочих в США и Европе. Крупнейшие промышленно развитые страны мира, представители которых собрались вместе в сентябре 1985 г., принудили Японию принять участие в так называемом соглашении «Плаза», позволившем «решить» проблему, положив конец заниженному курсу японской валюты. Однако сама Япония столкнулась с новой проблемой. Значительное повышение курса иены вызвало страх в политических кругах страны, а также у лиц, ответственных за разработку экономической политики, опасавшихся утраты конкурентоспособности экспортной продукции, которая была важнейшей опорой «государства развития» и поддерживавшейся им пожизненной занятости.

Во многих отношениях японский ответ на эти отрицательные воздействия стал образцом для последующих ошибочных политических действий, предпринимавшихся другими, так называемыми развитыми экономиками. Учитывая резкое повышение курса иены в соответствии с соглашением «Плаза», японские власти попытались компенсировать замедление ориентированного на экспорт роста, обратившись к агрессивному монетарному стимулированию экономики, прежде всего посредством снижения процентных ставок. Но в реальной жизни инструменты экономической политики трансформировались в орудия финансовой инженерии, направленные в случае с Японией на смягчение угрозы весьма чувствительному к курсу иены сектору обрабатывающей промышленности как мотору народного хозяйства страны.

Применение японскими властями такого «лекарства», как «легкие деньги», привело к обманчивому процветанию, опиравшемуся в первую очередь на «мыльные пузыри» на различных рынках. В конце 1989 г. рынки акций и недвижимости «раздулись» настолько, что корпоративная Япония пришла к выводу о целесообразности резкого увеличения капитальных расходов. Однако в начале 1990‑х гг. цены на активы резко пошли на спад. Стало очевидным, что за резким «всплеском» рынка скрывался «мыльный пузырь». Последующий коллапс капитальных вложений бизнеса вверг японскую экономику в первое из череды «потерянных десятилетий». Этот случай навсегда войдет в историю как наглядный пример высокой цены мнимого процветания.

Высокомерно отрицая и не желая чему‑либо учиться на уроках Японии, США и Европа предпочли сделать рискованные ставки на свои собственные образцы мнимого процветания. В обеих экономиках, как и в Стране восходящего солнца, в 1980‑е – в начале 1990‑х гг. на рост оказывалось непрерывно усиливавшееся давление. В поиске способов противостоять этим воздействиям американские и европейские политики, подобно своим японским коллегам, полагались главным образом на высших государственных деятелей и органы, ответственные за регулирование экономики.

При этом европейцы и американцы использовали значительно более творческие стратегии, чем на Востоке. Для обеспечения «турбонаддува» экономикам были использованы целые арсеналы тактических приемов из сферы финансовой инженерии. В Америке экономическая стратегия приняла форму крупного «мыльного пузыря» на рынке недвижимости, в то время как роль «турбокомпрессора» исполнял столь же большой кредитный «пузырь». В Европе она проявила себя как страдающий множеством изъянов валютный союз.

Первоначально губительные признаки обманчивого процветания были малозаметны. Тем более что в США и Европе произошло ускорение экономического роста. Свято верившие или по крайней мере очень хотевшие поверить в обоснованность своих гамбитов роста власти клюнули на приманку, что в действительности означало повышение цены их грандиозных экспериментов. Вашингтон наслаждался «теплом» низкой инфляции и якобы порожденного ею так называемого Великого успокоения. Федеральная резервная система восприняла эту характеристику настолько близко к сердцу, что слишком долго сохраняла слишком низкие процентные ставки и в конечном итоге была вынуждена действовать в рамках избыточно стимулирующей, способствующей возникновению «мыльных пузырей» монетарной политики. В Европе количество участниц страдающего множеством недостатков валютного союза увеличилось с 17 до 27 стран (в середине 2013 г. после вступления Хорватии количество его членов возросло до 28). Управляемые, сравнительно небольшие «пузыри» раздулись вплоть до полной потери контроля над ними. Дальнейшая история, как нам теперь известно, оказалась весьма болезненной.

Самое главное, что эта история дала основания для привлечения к ответственности политической экономии мнимого процветания. «Мыльные пузыри», образовавшиеся на различных рынках, привели к огромным диспропорциям в реальных экономиках и избыточным кредитным рычагам в финансовых системах. В эпоху низкой инфляции политики были рады обманываться, рассматривая эти риски как неизбежную плату за достижение таких целей, как стабильность цен и полная занятость. Но они ошиблись в своих расчетах. Все перечисленное выше стало эпическими политическими оплошностями.

Никто из народов не обладает монополией на искушения или страсть к мнимому процветанию. Они «связаны по рукам и ногам» политической экономией роста – представлением высших политических кругов государства о субъективной способности экономического роста обеспечить достижение таких благородных целей, как поглощение избыточной рабочей силы, сокращение бедности, сдерживание безработицы и уменьшение степени неравенства в распределении доходов.

В многопартийных демократиях, таких как США, где результаты выборов или перевыборов часто зависят от краткосрочных тенденций экономического роста и безработицы, подобные воздействия могут быть достаточно сильными. Но не менее интенсивными они являются и в однопартийных государствах, таких как КНР. В сознание руководителей Китая глубоко «впечатаны» болезненные воспоминания о социальной нестабильности и хаосе. Чтобы «оживить» эти воспоминания, достаточно даже небольших проблем с экономическим ростом. Политическая экономия роста пользуется в Китае не меньшим влиянием, чем в США. Обе страны «ослеплены» идеологией.

Ловушка созависимости

В личных отношениях людей отчетливо прослеживается сходство между созависимостью и так называемым браком по расчету. Первая относится к взаимной патологии общих потребностей, в то время как второй – к формальному союзу, проистекающему из этих потребностей. Существенно важно, что партнерство «без любви» в значительной степени основывается на финансовых, профессиональных или других стратегических соображениях. Первоначально брак по расчету выглядит достаточно невинно; источником рисков становится их привыкание к предлагаемому партнерством вознаграждению. Здесь и вступает в игру созависимость. В случае экономических взаимоотношений США и Китая в нее включились деформации, свойственные народным хозяйствам обеих стран.

Cовременный Китай, со всем его историческим багажом, было бы трудно назвать безучастным наблюдателем. Хотя политическая система КНР принципиально отличалась от политических систем стран Запада, у Китая и западных стран был один общий приоритет – мучительные проблемы с использованием труда и социальной стабильностью. Сразу после окончания «культурной революции» экономика Китая находилась на грани краха, а его социальная ткань была разорвана в клочья. Страна отчаянно искала лекарства от своих «болезней». На Западе паллиативом стал экономический рост. Он же помог и Китаю. Руководители КНР со времен Дэн Сяопина всегда помнили об опасностях, связанных с повторением этих двух проблем, всячески поощряя быстрый экономический рост и социальную стабильность, которой он предположительно способствует.

Между стратегией КНР и стратегиями более развитых экономик существовало одно важное различие. В отличие от Японии, США или Европы Китай не имел ресурсов, необходимых для восстановления роста собственными силами. Его экономическая и социальная структуры были разрушены, а обнищавшее население не способно было на воссоздание и оживление внутреннего спроса. Здесь и вмешался Дэн Сяопин, обеспечивший ответ, принципиально отличавшийся от решения, предлагавшегося Китаю Мао Цзэдуном. Сосредоточив усилия на росте, ориентированном на экспорт и инвестиции, Китай вступил на единственный, как представлялось, открытый для него путь развития. Он превратился в конечного производителя, способного удовлетворять запросам конечных потребителей на Западе.

При этом Китай невольно поставил стратегическую ловушку на самого себя, не слишком отличающуюся от тех, в которые попадали более развитые экономики. Он добровольно стал одним из главных участников эры изобилия – не как потребитель, но как производитель. Это означало, что КНР эффективно исполнила роль заемного плеча по правилам игры политической экономии мнимого процветания, в ходе которой уничтожались развитые экономики мира. В той мере, в какой стремление Китая к росту способствовало выработке его императивов социальной стабильности и развития, в течение последних тридцати лет значение фактора внешних заимствований только возрастало.

Сюда и уходят корни сильной созависимости китайской и американской экономик. По разным, но в равной степени веским причинам в обеих странах были поставлены под сомнение модели роста, основанные на закрытой экономике. На смену мечте Мао Цзэдуна о самодостаточном Китае пришел гамбит Дэн Сяопина, идея которого заключалась в ориентированном вовне развитии. В то же самое время Вашингтон пришел к пониманию, что ненасытный аппетит американского потребителя – основы низовой политической поддержки – мог быть удовлетворен только в случае внешней поддержки зарубежных производителей недорогой продукции и дешевого иностранного капитала.
Брак по расчету был окончательно оформлен. США обладали тем, в чем так нуждался Китай, – огромным и быстро увеличивавшимся источником потребительского спроса. А Китай обладал чем? В чем нуждались США – бесконечном предложении недорогих товаров и избыточных сбережений. Конечный поставщик «откармливал» крупнейшего в мире потребителя; соответственно, основой процветания конечного потребителя было предложение со стороны китайского производителя, непрерывно наращивавшего выпуск. Чем больше процветала КНР, тем труднее было отказаться от использования этого механизма. Все сказанное выше справедливо и для США – чем обильнее был поток «пропитания» из Китая, тем сильнее укоренялась привычка к изобилию, к избыточному потреблению.

Конечного потребителя и конечного производителя объединяют сразу несколько важных характеристик. Наиболее очевидной из них является потребность сторон друг в друге с точки зрения поддержания экономического роста. Она же инициирует самый острый вопрос: «Почему и США, и Китай избрали в качестве средства достижения своих основных целей несбалансированные и в конечном счете неустойчивые модели роста?»

Ответ на него имеет важнейшее значение для нашего дальнейшего рассказа. Он целиком и полностью зависит от того, что мы называем ловушкой созависимого роста, которую мы далее будем изучать с самых разных сторон – руководства государством, институтов, технологий, а также взаимосвязей и разногласий, возникающих в связи с потоками товаров и капитала в рамках новой глобализации. Взаимодействия этих факторов, а также ответы США и Китая на недавние события в глобальной экономике и возникшие в ней проблемы подводят нас к поиску решения великой дилеммы экономической созависимости – кризис или новые возможности?

В данном контексте важнейшее значение имеет изучение генезиса дилеммы: как США и КНР попали в ловушку созависимого роста? Как подчеркивалось выше, общим для обоих государств является важнейший опыт, приобретенный ими в первой половине XX столетия. Имеются в виду трудные истории экономик, очень близко подходивших к краю пропасти. Они произвели очень сильное впечатление на политическое руководство, высшие должностные лица и регулятивные власти обеих стран, решившие для себя никогда более не подвергать свои системы такого рода рискам. Но обе страны переусердствовали в поисках «лекарства» для своих экономик, коим был избран экономический рост. Они не признавали никаких ограничений, включая азартную игру в мнимое процветание.

Какое‑то время Китаю и США все сходило с рук. Достаточно вспомнить период 1990‑х – начало 2000‑х гг. И чем дольше продолжалась «игра», тем более сильным становилось убеждение в том, что она может продолжаться и дальше. В данном случае мы видим классический пример веры в «новую парадигму», неизбежно возникающей в конце периода изобилия. Основной проблемой в конечном счете стала устойчивость. В погоне за ростом и процветанием каждая из экономик выбрала собственную модель несбалансированного роста. Сопряженные с ними внешние и внутренние дисбалансы оказались весьма серьезными. В случае с США они были связаны со сбережениями, внешнеторговыми дефицитами и долгом, в случае с Китаем – с избыточным спросом на ресурсы, неравенством доходов, а также деградацией и загрязнением ­окружающей среды.

Но самым опасным дисбалансом была коварная созависимость между производителем и потребителем. Ненасытный потребительский спрос Америки покоился на «зыбучих песках» «мыльных пузырей» на рынках кредита и активов. Аналогично обращенная вовне китайская производственная модель в значительной степени питалась иллюзорными выгодами потребительского спроса в США. И Китай, и Америка попались на разные крючки одного и того же мнимого процветания. Они полностью поддались соблазну созависимости и наслаждались ею вплоть до 2008 г., когда чарующие песни сирен наконец‑то смолкли.