Давайте для начала зафиксируем се­годняшнюю ситуацию. Что нужно понимать про города и урбанизацию?

XX век считается веком урбанизации: если в 1900 году в мире в городах проживало 13% на­селения, то к 2000 году – уже почти 47%, сегод­ня – 54%, к 2050 году, по прогнозу ООН, горо­жане составят 66% населения планеты. В России уже к 1991 году городское население составляло 3/4 от общего числа жителей, что соответствует уровню урбанизации развитых стран Запада, цифра с тех пор не менялась. Процесс урбани­зации идет по миру, особенно активно – в Бра­зилии, Китае, Индии. Первая тройка стран с наибольшим количеством городских жителей: Китай, Индия и Соединенные Штаты Америки (в этих государствах проживает 35% городского населения). Россия находится на шестом месте. В Поднебесной сейчас есть система создания городов-миллионников, десятки их создаются с нуля. Есть мегапроекты, такие как гигаполис, сверхагломерация – регион на востоке Китая, известный как Дельта Янцзы или Золотой треу­гольник Янцзы. Фактически сейчас это первый на планете город-гигаполис с населением более 100 миллионов человек.

А зачем создавать специальные города-миллионники и гигаполисы?

Это неотвратимый процесс, связанный с тем, что мир живет в рыночной экономике, а конку­рентоспособность и производительность труда больше там, где больше концентрация людей. В максимальной точке производительности капитала возникает максимальная производи­тельность труда. В экономике давно известен агломерационный эффект, выражающийся в том, что территориальная концентрация про­изводств и других экономических объектов вы­годнее, эффективнее, поскольку снижает тран­закционные издержки в плане коммуникаций, транспортной логистики и концентрации рын­ков сбыта, переработки продукции и пр. Здесь происходит развитие науки, человеческого по­тенциала, здравоохранения, создаются лучшие условия для удовлетворения спроса потребите­лей в разных областях.

Город, с одной стороны, прародитель всех ключевых проблем (от экологических, транс­портных до социальных и криминогенных), с другой стороны, он же становится инстру­ментом для их решения. Например, в области транспорта – экотранспорт, в области воды – замкнутый цикл. Сейчас от ОАЭ до Китая создаются такие новые города с нулевыми отходами.

Урбанизация – естественный процесс. Если в 1950 году уже в мире насчитывалось 83 горо­да с населением более 1 миллиона человек, то в 2000-м их насчитывалось уже 411, в 2010-м – 800. Раз в 40 лет население городов удваивается. И скоро удваивать будет нечего, потому что все будут жить в городах. При этом города занима­ют всего 1% поверхности Земли, и на этом про­центе живет большая часть населения планеты, производящая 75–80% мирового ВВП.

Кто заказчик урбанизации? В БРИКСе это в первую очередь государство, и если Китай, Бразилия, Индия хотят быть конкурентоспо­собными, то другого варианта у них нет. Один из основных признаков города – несельскохозяй­ственный образ жизни, несельскохозяйствен­ный способ зарабатывания денег. Миграция сельского населения – процесс необратимый, и остановить его практически невозможно. В этом плане заказчик урбанизации помимо го­сударства – население, выбирающее городской образ жизни.

Снижение издержек в моменты такого объединения настолько велико, что урбани­зация – это неизбежность? И почему стра­ны решаются строить города-миллионники с нуля?

Города нужно рассматривать в разных ипо­стасях. Средневековые города возникали на пересечении торговых путей (Нижний Новго­род) либо в местах наиболее комфортного про­живания. В Советском Союзе новые города строились как «города-заводы», призванные обслуживать вновь возникающие промыш­ленные производства. Сегодня города могут создаваться, игнорируя эти правила. На каком торговом пути находился Дубай? В той пустыне ничего не было, кроме песка и саранчи. В прин­ципе, при нормальной организации простран­ства, видении ситуации можно организовать новые торговые пути, перенаправив их в нуж­ную точку, привлечь инвестиции, создав усло­вия для инвесторов, и так далее.

С другой стороны, урбанизация выходит на новый уровень через агломерационные про­цессы. Например, мегалополис Босваш (Бо­стон-Вашингтон) или Токийская агломерация, в которой живет больше 50 миллионов человек. Британская компания ARUP проектирует агло­мерацию от Манчестера до Лондона и предпо­лагает, что там будет сконцентрировано 90–95% рабочих мест страны. Где они будут жить – во­прос второй (места в Англии хватит). При та­кой концентрации территория становится бо­лее конкурентоспособной, и дело тут не только в снижении транзакционных издержек, но и в формировании другой среды жизнеобита­ния. Аквапарк в селе никогда не окупится, по­тому что для его окупаемости в округе должны жить полмиллиона человек. Нельзя построить Большой театр, цирк, университет в деревне, потому что они не будут востребованы.

Конкурентоспособными становятся тер­ритории, а не люди, которые на них работа­ют. Если 95% англичан заставить работать на этой полосе, не проиграют ли все остальные территории?

Они могут по-своему выиграть: останутся чистыми, комфортными для жилья, притом что рабочие места будут на расстоянии комфортной транспортной доступности. Если Англия будет урбанизироваться целиком, рано или поздно от нее мало что останется. Одна из колоссальных проблем развития городов – формирование в городе особой автономной среды, в том чис­ле экологической. К примеру, в городе намного выше среднегодовая температура, некоторые птицы даже забывают улететь, остаются зимо­вать, теряют инстинкт самосохранения. Что в Шанхае, что в Сан-Паулу – масса водоплаваю­щих птиц, которые живут круглогодично на од­ном месте и уже не в состоянии самостоятельно прокормиться.

Тем не менее пока для большинства людей места лучше и комфортнее, чем город, в кото­ром сконцентрированы все блага цивилизации, не придумано. Вода, тепло, электричество, газ, канализация, и чтобы все это было безопасно, а рядом находились школа и детский сад, раз­влечения. Город – основной плод цивилизации. Любые идеи могут быть реализованы в городе, даже те, что связаны с сельским образом жизни, к примеру кварталы малоэтажной застройки (это вопрос цены).

При этом города довольно часто вызывают раздражение у горожан, а неоднородность го­родского сообщества может спровоцировать се­рьезный дискомфорт (взять те же бразильские фавелы). Жизнь такова, что большинство людей в мире считают себя горожанами или мечтают ими стать. Но это вопрос не только территории, а еще и определенной философии, образа жизни, по сути горожанами становится третье поколе­ние людей. Первые, кто только переехал из села, – не горожане. Их дети – «недогорожане», потому что им родители передали свои навыки суще­ствования. Горожанами становится третье по­коление. С другой стороны, возможна обратная ситуация. Начиная с третьего поколения люди теряют связь с природой. Есть дети городов, есть дети природы, есть дети медицины. 8–10% людей не в состоянии самостоятельно завести ребенка. Это третье, четвертое, пятое поколение горожан, которые урбанизировались настолько, что физи­чески (и репродуктивно) ослабли. На мой взгляд, это естественная природная балансировка. На­селение земного шара растет, но в 2100 году, мак­симум в 2150-м, рост остановится. Мы уже сейчас в развитых странах наблюдаем низкую рождае­мость, низкую смертность, низкий прирост на­селения и высокую продолжительность жизни. Это распространится на весь мир, и глобализа­ция уверенно ведет человечество к этому.

На самом деле последние 100 лет происходит серьезная эволюция. Индустриальный город очень сильно отличается от города постинду­стриального. Эволюция развитого мира, эволю­ция постсоциалистических городов, эволюция стран третьего мира – в чем-то есть и тупиковые ветви с хаотической гиперурбанизацией. Го­рода очень сильно отличаются даже на одном временном срезе в одной стране и они быстро меняются. Поэтому задача урбанистики, градо­строительства – уловить эти тенденции, поста­раться нивелировать плохие и развить то, что пойдет на пользу, – как мы говорим, градостроительными методами создать среду, комфортную для жизни и бизнеса

Демографические и социальные вызовы должны как-то учитываться в городском управлении?

Современный город – крайне сложная систе­ма, в соответствии с теорией систем Дж. Форре­стера город – это система двенадцатого поряд­ка. Для сравнения: автомобиль – это четвертый порядок, самолет – шестой, космический ко­рабль и атомная станция – девятый. Ничего сложнее человеческая цивилизация не создала. Разумеется, чем больше город, тем труднее им управлять. С точки зрения теории систем нель­зя управляющую систему сделать более про­стой, чем управляемую. Не может этого быть. Поэтому по большому счету городом управлять практически невозможно. Все, кто руководит городами-миллионниками, только делают вид, что управляют, город в этом плане не линейная система, и «разукрупнение» крупных городов на части – серьезная задача, которую решают многие страны, и БРИКС здесь не исключение.

Человек, который в состоянии не терять нити управления крупным городом, может управ­лять и государством. Это точно. Государство до­пускает гораздо большую степень абстракции, до главы государства недолетают многие сигна­лы, у него нет прямой обратной связи с людь­ми, проблемы и неудачи всегда можно списать на кого-то «крайнего» и объяснить внешним воздействием (макроэкономическим кризисом, санкциями).

Мэрам приходится нелегко. Город, как я уже говорил, – сложная нелинейная система. Допу­стим, строя большое количество магистралей, чтобы решить транспортную проблему, мы создаем массу других, которые сказываются на со­циально-экономическом климате города и, воз­можно, еще сильнее все ухудшают.

Это очевидный пример, есть другие. Напри­мер, городская культура. Считается, что число мигрантов не должно одновременно превышать 10–15% населения, иначе их не получится асси­милировать, переварить и включить в ту самую городскую культуру (хотя бы на этапе третьего поколения). Можно все смешать, размазать, но непонятно, что из этого сформируется, – это проблема и вызов многих городов. Есть районы Парижа, где более 10% мигрантов первого по­коления, – соответственно, это уже не Париж. То же самое в Лондоне. В этом смысле в Индии многих де-юре существующих на карте городов де-факто вообще нет. Когда с нуля создается трех-, пяти-, десятимиллионник, то городом он станет не раньше, чем у него возникнет соб­ственная история, выработается своя культура, и это горизонт 30–40 лет, как правило.

Очень хорошо формирует сообщества пра­вильная городская среда. Санкт-Петербург сво­ей исторической застройкой выполняет такую работу гораздо лучше, чем, скажем, промыш­ленный Череповец. В этом смысле Индия и Ки­тай очень уязвимы. Де-юре население считается городским, но де-факто – сельский менталитет у него исчезнет минимум через два поколения. Шутка «Девушку из деревни можно вывезти, а деревню из девушки нельзя» справедлива для любой страны.

Сложность и управленческие проблемы продолжаются и на других уровнях. Я говорю о некоем видении, которое должно определять планирование, об учете всех факторов, об осоз­нанном выборе устойчивого развития взамен производственной эффективности. И тут не­обходимо учитывать все, начиная с вопроса об удобных зеленых зонах и заканчивая тем, как мы вообще представляем будущее. Какой вид энергии будет преобладающим в 2050 году? Может, атомная, а может, станем сжигать торф, получать все от солнца или добывать энергию, перерабатывая городские отходы. Город произ­водит такое количество выбросов, что сам себя может обеспечить электроэнергией, если мусор не утилизировать, а использовать как сырье. Хрестоматийный пример – безвредный мусо­росжигающий завод в центре Вены. Он произ­водит энергию, рядом находятся детские сады. Но это дорогие технологии, хотя рано или позд­но и они станут доступнее. Таких опорных то­чек много. К примеру, человек и его дом. Понят­но, что жилье из городов не исчезнет, понятно, что люди будут в основном жить семьями. Но чем больше женщина станет работать, тем мень­ше будет семей, тем меньше она будет рожать, тем меньше будет население. И все эти факторы касаются управленцев и градостроителей на­прямую и уже сегодня, даже если они этого сами не осознают.

Кто формирует видение того, какой долж­на быть Россия? Насколько это все осознан­но, осмысленно и профессионально проис­ходит? Насколько реальность соответствует этому видению?

Любая страна имеет ограниченное про­странство. Не важно, Сингапур, Монако или Россия, Канада, Китай. Практически любая страна обладает комфортной территорией для жизни, менее комфортной и дискомфортной. У нас более половины территории относится к Северу и считается зоной, тяжелой для жиз­ни. В европейской части живет более 70% на­селения.

Люди всегда селились вдоль транспортных артерий, сначала вдоль дорог и рек, с XIX века – вдоль железных дорог, 90% расселения в Рос­сии – вдоль Транссибирской магистрали. По большому счету вся Россия за Уралом держится за счет Транссибирской магистрали. Был Ново­николаевск с 10 тысячами населения, а построи­ли мост через Обь – и возник Новосибирск, го­род-миллионник. Через Енисейскую губернию прошла железная дорога, причем не через бы­лой центр Енисейск, а через Красноярск. Теперь это столица, а про Енисейск никто ничего и не знает. В этом плане Транссиб – системообразу­ющая ситуация, и таких примеров масса.

Пространственное развитие, градостроительство как таковое – это государственная сфера. Россию издавна называли «страной го­родов», Гардарикой, но первым российским городом, построенным по плану, стал только Петербург. Планирование городского разви­тия началось с императрицы Екатерины II, ко­торая издала Указ «О сделании всем городам, их строению и улицам специальных планов, по каждой губернии особо» и поручила его испол­нение архитекторам, вошедшим в «Комиссию для устройства городов», во главе которой по­ставила Ивана Ивановича Бецкого. Очень ско­ро комиссию стали называть его именем.

Сейчас по законодательству каждый субъ­ект федерации, муниципальное образование должны иметь план территориального раз­вития (схема территориального планирова­ния для субъектов РФ, для муниципальных районов, генеральный план – для поселений). Вопрос, что в это вкладывается. В Советском Союзе существовала плановая экономика, и было четко понятно: в этом городе в соот­ветствии со схемой размещения и развития производительных сил – такие-то заводы, в соответствии со схемой расселения здесь будет жить столько-то людей, половозрастная структура будет такой-то, социальная инфра­структура строится в соответствии со СНиП. При плановой экономике все было предсказу­емо. У нас консервы из Владивостока продава­лись в Мурманске, а мурманская продукция – во Владивостоке для того, чтобы загрузить железные дороги. Город Братск построен из панелей Подольского завода (за 5 тысяч ки­лометров возили материалы). В новую эпоху рыночных преобразований многие советские города стали неконкурентоспособными в том числе из-за высокого уровня издержек, кото­рые раньше никто не учитывал. Например, Россия – одна из первых среди цивилизован­ных стран по потреблению воды. При этом в Европе вода в умывальниках и туалетных бачках разная, у нас – одна и та же, «питье­вая», и это тоже, как ни странно, имеет отно­шение к градостроительному планированию, но вернемся к городам.

Формально в России больше тысячи городов (по итогам Всероссийской переписи населения 2010 года, статус городских имеют 1100 населен­ных пунктов), а реальных из них – не более 5%. И у них масса проблем, которые они сами ре­шить не в состоянии.

Государственная политика развития горо­дов – ключевая, потому что сейчас конкурируют не страны, а города и регионы. Не Америка с Ан­глией, а Нью-Йорк с Лондоном, Шанхай с Дели, Токио с Сингапуром. Реальная конкуренция ближе к агломерациям, потому что крупный го­род не существует вне контекста прилегающих территорий. Чем больше население, тем больше площадь влияния. Миллионник обычно влияет на 50–70 километров вокруг себя. Совместное планирование города и прилегающих террито­рий принципиально для успешного развития, потому что необходимо учесть разные потреб­ности и стандарты жизни. Кому-то нужен хо­роший безопасный пригород (и если этого не продумать, город убьет свой пригород, что часто и происходит), кому-то – кипение 24 часа в сут­ки семь дней в неделю, ночная жизнь.

Поэтому тысячей городов управлять гораздо сложнее, чем 85 субъектами федерации. И если не иметь городской политики, о конкуренто­способности России можно забыть.

То есть системного подхода, общего виде­ния все-таки не существует?

По большому счету проблема российских го­родов в том, что города в системе государствен­ной власти никому не нужны, кроме их жителей, которые слабо понимают, как ими управлять. У нас практически нет городских управленцев, которых воспитывали именно для такой рабо­ты, нет понимания города в рыночной экономи­ке (мы позиционируемся как страна с рыночной экономикой, но города не рыночные). По градо­строительному кодексу каждый город должен иметь генеральный план. Мы как головной гра­достроительный институт страны можем четко сказать, что 95% заказчиков генеральный план нужен для того, чтобы заниматься отводом зем­ли. Если бы заниматься землеотводом, давать разрешение на строительство было позволено без генплана, то он мало бы кому понадобился. Большинству заказчиков без разницы, что на­писано в этом документе. И четких критериев, что такое хороший генплан, что такое плохой, нет. Кто сделает дешевле и быстрее, тот и побе­дил, все законодательство направлено на это.

Какие у этого последствия?

Те, кто относится к этому формально, губят города. Если вы сделали операцию неправиль­но, человек умирает сразу, но когда вы делаете неправильный генплан города, это скажется через несколько лет и будет влиять на жизнь нескольких поколений. Эти вещи, может быть, и не видны сразу: зададите не то зонирование, не ту транспортную схему, не там предприятие поставите.

У нас нет городской политики в стране, и я не вижу даже проблесков ее появления. Было какое-то осмысление на уровне Минрегиона, стало понятно, что нужны агломерации. Теперь министерства нет, все ушло в Минэкономики и Минстрой – уровень абстракции только рас­тет, городские процессы не до конца осмыслены и поняты. Что такое генплан, градостроитель­ство, урбанизация, город для горожан, город для бизнеса, город для власти – все эти вопро­сы на государственном уровне пока без ответов. Тем временем китайские города уже более энер­гоэффективны, экологоориентированы, лучше транспортно спланированы. Современный ки­тайский город удобнее для жизни, чем россий­ский, и наше отставание в этом плане, к сожале­нию, предопределено.

У китайцев, индийцев ситуация интересна тем, что они по сути не имеют своих градостроительных школ и очень активно привлекают ино­странцев. Спроектировать город-миллионник стоит несколько миллионов долларов, и рабо­та идет несколько лет (немыслимые для рос­сийского градостроителя цифры и сроки, у нас большинство работ меряются рамками бюджет­ного года, и исключения только подтверждают правило). А ведь чем рациональнее террито­рия спланирована, тем выше качество жизни, тем лучше условия для бизнеса и конкуренто­способнее государство, но мы, образно говоря, приказываем «женщине рожать за три-четыре месяца вместо положенных девяти» – понятно, что таким способом мы получаем.

В чем проблема с мэрами, почему они не хо­тят заниматься стратегическими вопросами?

В Советском Союзе, постсоветской России было 10 государственных градостроительных институтов, которые делили 90% рынка. Сейчас государственное лицензирование в градостроительстве отменено, под саморегулирование наша деятельность не попала, и на рынке рабо­тает около 300 компаний, подавляющее боль­шинство которых понятия не имеют, что такое градостроительство, но по закону они имеют право работать. Сегодня реальная конкуренция между профессиональными градостроительны­ми институтами возможна только в больших городах, куда вся эта шушера боится лезть. Мне искренне жаль, что государство ушло из градо­строительства, заказ на генплан – его прерога­тива. Когда генпланы начали заказывать мэры, стали возникать конфликты интересов. Далеко не все из них обладают нужной компетенци­ей и хотят серьезно над этим работать, гораздо проще превратиться в девелопера, использовать генеральный план для получения максималь­ного количества земель. Для долгосрочного устойчивого развития это серьезнейшая проблема. Понимаете, если человек украдет день­ги из бюджета, его посадят в тюрьму, а если он заработает на земле, создав при этом на своей территории градостроительный хаос с очень тяжелыми последствиями, то этого никто сразу и не заметит – никакой ответственности. Ведь трудно избежать соблазна на законной основе хорошо заработать.

Город для бизнесмена – одна ситуация, для политика – другая, для жителей – третья. Как градостроители могут совмещать эти позиции?

Это система комплексная, как и сама про­фессия градостроителя, причем с массой чисто технических и жизненно важных аспектов. Мы должны раскладывать город на транспортную схему, схему водоснабжения/канализации, должны видеть слой промышленных предпри­ятий, экологический каркас и множество дру­гих вещей. Нужно понимать все взаимосвязи, планируя развитие, аргументированно каждой из заинтересованных сторон доказывать, что город не может принадлежать кому-то одно­му. Отдай его девелоперам, они его застроят, убьют все скверы и парки. Отдай экологам, они выведут из городской среды все предприятия, запретят что-либо менять и преобразовывать. Профессиональные градостроители и стейк­холдеры могут и должны искать компромиссы. В Китае в этом плане все зарегулировано: там не может компания, не занимающаяся градостроительством, делать генеральный план. У нас мо­жет. Существующий градостроительный кодекс свел все к функциональному зонированию. Мы нарезали землю на куски и отдали инвесторам. Теперь надо возвращаться обратно и осмысли­вать город как сложнейшую систему, в которой завязаны все интересы, и ключевой из них – ин­терес горожанина. Если город не для людей, то не понятно, для кого он. На высоком уровне эта работа не ведется, ситуация только усугубляет­ся. Большая часть генеральных планов в стране сделаны неправильно, что будет иметь плохие последствия не только для территорий и людей, но и для бизнеса, который якобы считается вы­годоприобретателем.

Понять и принять это достаточно сложно. Еще сложнее сделать шаг и сказать: давайте эту ситуацию зафиксируем и, не задавая вопро­са, кто виноват, перейдем к тому, что делать. Государство должно забрать эту деятельность под себя как минимум за счет регулирования профессиональной деятельности. Сейчас у нас все градостроительные институты приватизи­руются, в 2016 году не останется ни одной го­сударственной компании в этой области, сле­дом пойдут на торги региональные институты, гражданпроекты и прочие с долей регионально­го участия. Если так и не возникнет продуман­ной политики, плоды окажутся горькими, мы, собственно, их уже пожинаем.

В мире существует достаточное количе­ство примеров радикальных апгрейдов го­рода. Почему такие истории невозможны в России?

В Сан-Франциско случилась такая история: центр начал умирать. Недвижимость в даунтауне дорогая, интернет, парковки, качество поме­щений, функционал – все не соответствовало рыночным требованиям, и бизнес начал строить хорошие офисные, торговые многофункциональные центры на окраине. А в центре, разуме­ется, произошло падение ставок, люмпениза­ция, преступность.

Департамент стратегического планирования определил требования участников офисного рынка (широкополосный интернет, хорошие парковки, современные обустроенные здания с нормальными коммуникациями) и измерил объем необходимых инвестиций. Город взял рыночный кредит, часть домов снесли, часть улиц расширили, что-то выкупили, построи­ли новые здания, провели инфраструктуру. По плану, окупиться проект должен был через 12– 15 лет, но потребовалось для этого всего восемь. Они легко вернули кредит и реанимировали сердце города. У нас такая история пока не воз­можна из-за сложившейся системы налогообло­жения недвижимости, хотя тренд перехода на процент от рыночной стоимости идет, здесь как раз не все так плохо, как в градостроительстве, есть люди, которые демонстрируют грамотное государственное мышление.

Из-за отсутствия достаточной собственной налоговой базы многое в судьбе города зависит от руководителя региона.

Губернатор Белгородской области Евгений Савченко создал такую среду, в которой Белго­род смог стать одним из самых комфортных рос­сийских городов. Он к нему сразу подошел как к агломерации: город с пригородами, поселка­ми, хорошими транспортными связями, соци­альной инфраструктурой; губернатору удалось консолидировать большинство пригородных территорий, комплексно спланировать и запу­стить процесс их развития с участием бизнеса. Но это исключение для России – как правило, город вынужденно сам решает свои проблемы как может, при этом повторюсь, что в общем по стране города дотационные, денег и ресурсов недостаточно, кредиты короткие и дорогие, биз­нес на территории еще далек от ее понимания в целом. Сделать сегодня апгрейд города, соз­дав из него территорию счастья, – очень доро­гое и почти невозможное для муниципального бюджета удовольствие, все уровни власти у нас понимают, что российский город не имеет соб­ственных ресурсов для развития, что мэр и си­ти-менеджер, как правило, непрофессиональ­ны, все мэры мечтают о финансовой поддержке от региональных и федеральных властей. Еще один вопрос: сколько собирают и оставляют налогов. Допустим, Екатеринбург – крупный миллионник. Ему оставляют лишь 15% того, что он собрал. Тут и мотивации нет, сколько ни соберешь, большинство заберут субъект и феде­рация. Есть три базовые вещи, формирующие проблемы и на сегодня, и на завтра: отсутствие профессиональных компетенций, отсутствие собственных источников развития, правовое поле и государственная политика, которая ни­как не поощряет хорошую работу.

То есть ваш бизнес становится все менее интересным?

Мы сейчас работаем по четырем направлени­ям. Первое – интеграция и совместные проекты с ведущими мировыми проектными компания­ми, если мы не будем в тренде, то грош нам цена. Второе – просвещение и убеждение заказчика в том, как градостроительными методами созда­вать комфортную среду без сверхзатрат. Потому что, я глубоко уверен, большинство мэров не зна­ют, как наш инструмент работает и что он им дает. Но заказчик, как правило, адекватен, если ему объяснять, он во многом прекрасно разберется, в частности мы говорим и о том, какой след мэр имеет шанс оставить после себя на земле. Тре­тье направление в том, что мы должны в течение трех-четырех лет выйти на зарубежные рынки. Индия и Китай – приоритет. Там большая по­требность в урбанизации, а у нас высокая квали­фикация, и мы ее легко доказываем с теми же на­шими зарубежными партнерами, с которыми мы работаем в России, а это ведущие компании мира. Четвертое (не по значимости) – постоянная ра­бота с государством. Мы пытаемся донести, что такое градостроительство и зачем оно нужно. На мой взгляд, доказываем очевидные вещи.

Ваши амбиции – сформировать это госу­дарственное видение?

Да, это попытка принять участие в разработ­ке государственной политики. Мы не одни та­кие в стране. Позиция – убедить государство в том, что оно должно заниматься градоустрой­ством, и объединить триаду: стратегическое, территориальное и инвестиционное планиро­вание. Государство это понимает – в прошлом году принят 172-ФЗ «О стратегическом плани­ровании в РФ», и сейчас важно правильно за­пустить процесс. Ведь каждой территории нуж­на понятная, объяснимая стратегия развития, и она должна быть увязана с ее конкурентными преимуществами (в том числе создаваемыми), отражена в генплане, выражена в объектах, увя­занных с инвестициями. Мы ведь в рыночной экономике живем, и если качественная стра­тегия изложена на бумаге, ресурсы найдутся. Само собой, государству придется работать над созданием доходной базы городов, в первую очередь налоговой. Если города не будут замо­тивированы на капитализацию, повышение доходности налоговой базы, то ничего не полу­чится. Оставьте все как есть – и они будут дегра­дировать все сильнее и сильнее.

Эта ситуация обратима?

Нет ничего невозможного. Но чем позднее, тем дороже. Подобная ситуация – это болезнь, а лечение обходится дороже, чем профилакти­ка, а во многих случаях профилактикой уже не обойтись. Есть еще один фактор: город очень инерционная вещь, его трудно как развить, так и убить.

Чтобы развернуть всю ситуацию (обучить мэров, ввести регулирование, поменять зако­нодательство), при наличии доброй воли нуж­но от трех до пяти лет – это только на первый шаг. А вообще 10–15 лет. Есть такая шутка: «Пессимисты учат китайский, оптимисты – английский, а реалисты покупают автомат Ка­лашникова». Я в этом плане реалист. Выбора нет, мы живем в России, и нам необходимо хотя бы точечно, адресно работать с мэрами, пытать­ся сформировать обратную связь, вести диалог с государственными чиновниками (среди них есть свои звезды, например Елена Чугуевская в Минэкономики).

Потому что в России есть еще одна проблема: работаешь с градоначальником, вроде все нор­мально, а тут его раз и поменяли. К сожалению, практика показывает, что новый мэр практиче­ски всегда являет собой полное отрицание того, что было раньше. И этот наш российский муни­ципальный нигилизм, отказ от преемственно­сти нивелирует любую работу.

Если вернуться к большим процессам, ко­торые происходят во всем мире, то как изме­нится система расселения к 2030–2050 годам? Как будет организовано пространство?

С очень большой вероятностью в 2050 году более 75% населения БРИКС будет жить в горо­дах, большая часть из них – в мегаполисах, агло­мерациях. Здесь же будет сосредоточено 70–80% ВВП. Россия не исключение. У нас колоссаль­ная потребность в создании крупных городских образований (особенно в Сибири и на Дальнем Востоке), которые удерживают население и со­храняют страну. Это вопрос геополитики, у нас есть свои наработки и предложения, которые мы системно транслируем государству (в боль­шей степени безуспешно).

В БРИКС тренд таков, что крупные города будут увеличиваться, количество мелких горо­дов, населенных пунктов, ПГТ – уменьшаться. К 2050 году 30% сегодняшних городов не оста­нется. Соответственно, увеличится население в городах-миллионниках, в региональных сто­лицах. Важнейший мировой тренд – созда­ние городских агломераций, развитие городов с пригородами, взаимосвязь городов-спутни­ков с материнскими городами. Государству надо заниматься формированием агломераций – на мой взгляд, это единственный выход для боль­шей части российских городов и стран БРИКС в целом, по-другому догнать и перегнать разви­тые страны не удастся.

Россия – страна городов. Чтобы не растерять накопленного, нужно тщательно заниматься Сибирью и Дальним Востоком. Это не только территория опережающего развития, особый налоговый режим, это осмысленная политика повторного освоения Сибири. Вторая инду­стриализация, даже постиндустриализация Сибири и Дальнего Востока вообще должна стать государственной программой развития страны, пора прекратить рассматривать Си­бирь как кладовую, из которой страна должна черпать ресурсы, мало что отдавая взамен, у нас сложилась своя народность – сибиряки, и это опора России.

Я уже не говорю о современном геополити­ческом «развороте на Восток», мы в 90% слу­чаев смотрели только на Запад, за последний год многое изменилось, Россию изолируют от западного мира, и в свете последних событий тренд одномоментно не поменяется. Санкции, даже если они в какой-то момент закончатся, не приведут к быстрому потеплению в отношени­ях с Европой и США. С Украиной проблемы минимум на одно поколение. В этом плане курс на Восток – это и возможность, и вызов. У нас европейский менталитет, и, не теряя его, необ­ходимо научиться понимать жизненный уклад и философию Китая, Японии, Кореи. Потому что центр мира перемещается в Азию. И там нас воспринимают именно как форпост Европы, мы «белые люди». Только задайте себе вопрос, кто именно будет совершать поворот на Восток?

Сколько россиян знает китайский язык? Кто знает китайскую культуру, кто имеет опыт взаимодействия с Китаем, с Индией? Все это потребует 10–15 лет серьезной работы, не мень­ше, причем системной, поддержанной государ­ством (про такую страну, как Бразилия, я вооб­ще молчу, хотя лично мечтал бы там поработать).

Вы сказали, что города будут исчезать. Рос­сийский Север опустеет?

Не только Север. Это не зависит от геогра­фии. Урбанизация и обезлюживание, напри­мер, – тренд демографически растущего Даге­стана. Махачкала выросла за последние 20 лет практически в три раза. Население, образно го­воря, спустилось с гор в долину. И там, в горах, исчезла масса населенных пунктов, под сотню. Винить здесь людей сложно, они пошли за за­работком, кормить свои семьи, и иначе нельзя, люди не могут найти себе применение в селе, вдобавок многие виды деятельности становятся ненужными.

Недавний президент Абхазии объяснял сво­им подопечным, что вот они все время выра­щивали чай, а сейчас проанализировали, и вы­яснилось, что он никогда нормально и не рос и был экономически убыточным, хотя уже три поколения чаеводов выросло на чае в СССР. Теперь дешевле его завозить. В Англии добы­вали каменный уголь, а когда поняли, что везти из Австралии в 10–15 раз дешевле, то бросили это дело, переучив шахтеров. Во многих стра­нах БРИКС, как и в Дагестане, ряд сельских населенных пунктов физически остался без ра­боты. Глобальные тренды меняют сложивший­ся уклад экономики, и люди бегут в города. У каждой страны и территории своя специфи­ка, но основа общая, в крупных городах легче обеспечить себя заработком, дать достойную жизнь если не себе, то хотя бы своим детям. Поэтому география как таковая ни при чем, особенно если нет нормальной рыночно-госу­дарственной политики балансировки, как, ска­жем, в Германии.

Что такое рыночная балансировка на при­мере Германии?

Принцип простой: страна комплексно под­ходит к развитию своих земель, обеспечивая инфраструктурную поддержку отстающих тер­риторий, при этом надо понимать, что немцы производят конкурентоспособную продукцию с высокой долей добавленной стоимости, произ­водство которой отнюдь не прерогатива круп­ных городов. Например, взять небольшой по городским меркам Штутгарт, где производятся автомобили Porsche, Mercedes, техника Bosch, город вырабатывает в 3–5 раз больше продук­ции, чем средний российский город-миллион­ник. Высокая производительность труда, высо­кая добавленная стоимость, и отсюда высокие налоги со справедливым для города распреде­лением, хорошая социальная среда и качество жизни, которые можно поддерживать. А раз есть такие условия, туда идет высокообразо­ванная рабочая сила. Ситуация, на самом деле, замкнутая, где низкие налоги и низкая произ­водительность труда, в итоге – низкие инвести­ции в социальную инфраструктуру там, и каче­ство человеческого капитала падает. А где все хорошо, положительные эффекты мультипли­цируются: есть прибыль, и бизнес ее инвести­рует, людям комфортно жить и растить детей в таком месте. Мы в России часто сталкиваемся с тем, что перед нами дотационный субъект, до­тационный муниципалитет, в нем деградирует советская инфраструктура, те, у кого есть воз­можности и мозги, убегают, а тем, кто остается, становится еще хуже.

Еще один аспект рыночной экономики – приграничное сотрудничество. Можно ли на примере с Китаем объяснить, как планирует­ся в таких случаях работа по пространствен­ному развитию?

У нас по полномочиям субъект федерации, регион – государственный уровень власти. На муниципальном уровне на порядок меньше прав. Соответственно, развитие любого при­граничного сотрудничества нуждается в ини­циативе губернатора, как минимум губернатор должен не мешать продвинутому активному мэру. Пересечение границы, таможенный ре­жим – это уже федеральный уровень. Все меры, связанные с налогами, преференциями – феде­ральный уровень. По большому счету это такая регионально-федеральная политика, и как си­стема, она пока слабо существует. В Европе есть понятие «еврорегион». Определяются точки активного сотрудничества и роста, и страны на­чинают работать вместе. Таких еврорегионов уже больше 60. У нас граница с Китаем большая, а таких точек там не более пяти, от Суйфэньхэ (самая дальняя точка на Дальнем Востоке) и до примыкающего к Монголии Забайкальска.

При этом приграничный Суйфэньхэ из го­рода с десятитысячным населением дорос до 100 тысяч жителей, Маньчжурия с 10 тысяч вы­росла до 350 тысяч и будет городом-миллион­ником. У нас как были десятитысячные города, так и остались. Этот градиент тоже не может быть вечным, потому что с приграничными территориями нельзя не работать. У нас боят­ся китайцев, боятся принимать определенные решения. Но у китайцев есть интерес к России. Им хочется контактировать с Европой, что дает нам огромное конкурентное преимущество. В Маньчжурию 5 миллионов туристов в год приезжают посмотреть на Россию, не переходя границу. При этом они у себя построили право­славные храмы, монументы Гагарину, «Рабоче­го и колхозницу», Родину-мать, здание МГУ, в Книгу рекордов Гиннесса вошел семиэтаж­ный ресторан в виде матрешки.

Китайцы говорят: «Вы границу откройте, мы сразу вам дадим 2 миллиона туристов, го­товы нарастить до 10». У нас же эта ситуация дискутируется уже лет 20. Мы подготовили проект создания туристического кластера в За­байкальске для частной компании, в городе на 100 тысяч человек. Чтобы диверсифицировать риски, возможно привлечь и японские, корей­ские инвестиции наряду с китайскими.

Кто будет жить в этом городе?

Российское население, в Забайкальском крае живет свыше 1 миллиона человек, при этом двум третям особо делать нечего и негде. Мож­но привлечь население из Бурятии, где живет 2 миллиона человек. Речь всего лишь о стоты­сячном городе, который обслуживает 5 милли­онов китайских туристов. Китайцы приехали и уехали, они не остаются, не ассимилируются, не получают рабочие места. Это просто хоро­шие гости. Чем дольше они задерживаются, тем больше оставляют денег.

Если все так хорошо, то почему не прини­мается никаких решений?

Прежний губернатор Равиль Гениатулин си­туацию поддержал, потом пришел новый губер­натор, все остановил и поменял правительство. Роль личности в истории никто не отменял. Пока проект на бумаге, хотя уже и земля зарезер­вирована. Но без личного участия руководите­ля ничего не сдвинется. Видимо, нет сейчас в го­сударстве человека, который может лоббировать развитие пограничных территорий настолько активно, чтобы все сдвинулось с мертвой точ­ки. Есть проект экономически и инвестицион­но целесообразный, нужно просто докрутить процесс пересечения границы, сделать особую экономическую зону. Уверен, что дело пойдет. Сама идея объективно напрашивается, под нее легко привлечь зарубежные инвестиции, из-за очевидности концепции. И вдоль границы есть четыре-пять таких точек. В свое время я общал­ся в Гонконге с президентом в компании Shimao Group, которая создала пять особых экономиче­ских зон развития на российско-китайской гра­нице. Он говорит: «Вы забудьте о деньгах. Ваше дело – решить вопрос государственного отно­шения к развитию пограничных территорий». Кстати, российских туристов тоже полно. У нас больше миллиона человек ездят в Маньчжурию.

А в Китае есть понимание того, как сильно их в России опасаются?

У кого-то из них, конечно, есть. Но они ни­куда не торопятся. С другой стороны, они не понимают, зачем бояться бизнеса. Никто не говорит, что нужно создавать китайские горо­да-миллионники в России. Я категорический противник такой ситуации. Но бизнес – это рабочие места, налоги, конкурентоспособность, импортозамещение. Сейчас еще интересные вещи происходят из-за падения курса рубля. Думаю, ряд товаров, производимых в России с низкой долей ручного труда, будут в Китае конкурентоспособны.

Так в чем же проблема?

Если губернатору это не интересно, он и не лоббирует. Чиновники видят, что это не ин­тересно губернатору, и тоже не интересуются. Тем, кто зашел при другом губернаторе, надо еще палки в колеса вставить. Нужны перево­рот сознания, преемственность решений, госу­дарственное планирование, а не политическая конъюнктура. Существует дефицит не только градостроительного, но еще и стратегического мышления. Почти любого мэра спроси, какова твоя основная стратегия развития на ближай­шие 15–20 лет, 90% ничего не скажут. Или губер­наторы на встрече с президентом страны с гор­достью заявляют, что на 80–90% бюджет его области социальный. Что это означает? Пенсии, врачи, учителя. А где инвестиции, производ­ственная инфраструктура? Где рабочие места, кто будет платить налоги и кормить регион? Со­циальный бюджет – это деградация субъектов федерации, богадельня, но мы, как говорится, в этом тренде – и, похоже, надолго.

Чем отличается государственный деятель от политика? Политик мыслит категориями вы­боров. Что должен делать губернатор, чтобы он переизбрался? Выполнять указы президента. Почему у нас социальный бюджет? Потому что все регионы перенабрали кредитов, чтобы вы­полнить указы, а сейчас кредитов уже никто не дает, и свои бюджеты трещат по швам. В этой ситуации начинают замораживаться заработ­ные платы чиновников, пенсии, останавлива­ются многие процессы. Нельзя брать на себя больше обязательств, чем тянет твоя экономика. Но государственный деятель должен смотреть на десятилетия вперед, а у нас чиновник смо­трит до следующих выборов и руководствуется инициативой сверху, и, собственно, мэр россий­ского города не виноват – куда ему дергаться со своим бюджетом? Поэтому и встроены в верти­каль власти, которая хороша для выборов, но не для экономики. Пора уже вводить понятие «городская политика» и спуститься с небес на землю, понимая, что три четверти россиян жи­вут в городах, и выбора для страны нет, как де­лать их самодостаточными, комфортными для жизни и ведения бизнеса. Градостроительство здесь мощный инструмент развития террито­рии, требующий минимальных средств и гос­регулирования, а закончить я хотел бы словами де Голля: «Франция во Второй мировой войне понесла меньше потерь, чем от ошибок в градо­строительстве».