Бранко Миланович рецензирует две книги: «Недостаточно» Сэмюэля Мойна, о попытках сократить бедность в мировом масштабе и интеллектуальном крахе вашингтонских идей, и «Вон из Китая» Роберта Бикерса, одну из самых незаидеологизированных работ, когда-либо написанную о Поднебесной.
Есть китайская поговорка: два человека могут спать в одной постели, но они видят разные сны. Книга Сэмюэля Мойна «Недостаточно» о нелегком союзе, но не между людьми, а между политическими свободами (правами человека) и экономическим благосостоянием. Усложняет вопрос то, что последнее понятие предстает в двух обличьях: необходимости «достаточности» (не позволяющей кому бы то ни было иметь доход ниже определенного уровня) и экономического равенства.
Книга Мойна начинается с описания Французской революции и недолгого правления якобинцев, у которых существовала идея не только политического, но и экономического равенства. Неудивительно, что 30 лет спустя Шатобриан в своих изумительных «Памятных записках» утверждает, что единственной истинно французской религией является религия экономического уравнивания. Затем Мойн продолжает историю, но не в строгом хронологическом порядке, о подобных общественных встрясках – временах Бисмарка, Русской революции, Бевериджа (английский экономист, представитель фабианства. – Прим. BRICS Business Magazine) и Рузвельта, а также о конфликте между политическими правами и способностью реально воплотить в жизнь эти права (экономическая «достаточность»). Но это не лучшая часть книги. Хотя эта информация находится в начале, и многие читатели (я боюсь) могут время от времени впадать в скуку от слишком сложных грамматических конструкций, «воды» и «параллелей» между бисмарковскими и гитлеровскими государствами всеобщего благосостояния, шведской и американской системами социальной защиты только для мужчин и т.д. Это хорошо изученная история государств всеобщего благосостояния, и она не является особенно новой или захватывающей.
Но потом книга захватывает (и еще как), когда начинается обсуждение прав человека и экономической «достаточностью» на глобальном уровне: тема, которой не существовало до 1960-х годов. Удивительно, что книга вдруг оживает, хотя писатель тот же. Здесь Мойн придерживается хронологического подхода: он начинает с Гуннара Мюрдаля (шведский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 года «За основополагающие работы по теории денег и глубокий анализ взаимозависимости экономических, социальных и институциональных явлений». – Прим. BRICS Business Magazine), переходит к Новому международному экономическому порядку (NIEO) неприсоединившихся (около 120 государств, объединившихся в Non-Alignment Movement, на принципах неучастия в военных блоках. – Прим. BRICS Business Magazine), Пребиша (Рауль Пребиш – разработчик теории зависимого развития. – Прим. BRICS Business Magazine) и структуралистов, затем к основным потребностям (Амартья Сен (индийский экономист, лауреат Нобелевской премии за вклад в экономическую теорию благосостояния. – Прим. BRICS Business Magazine)), к глобальной справедливости, неолиберализму и правам человека.
Хронологический подход придает повествованию энергию, которой не хватает в первых трех главах, – он позволяет нам увидеть, как B следует за A, и это необязательно полная противоположность A. Часто B берет некоторые элементы из A. Это также показывает нам, какими политическими событиями была сформирована повестка дня: NIEO – результат восхождения Третьего мира и неприсоединения; обсуждений того, что такое основные потребности из-за долгового кризиса; отказ от концепции государства всеобщего благосостояния на Западе; глобальное распределение справедливости.
Книга блестяще показывает нам траекторию: борьба с нищетой в глобальном масштабе связывалась с защитой прав человека, но после того как последние использовались для обоснования униполярного мира, идея вместе с Вашингтонским консенсусом интеллектуально рухнула (сформулирован в 1989 году как свод правил экономической политики для государств Латинской Америки экономистом Джоном Уильямсом. – Прим. BRICS Business Magazine).
Наиболее интересен контраст, на мой взгляд, между NIEO и тезисом о базовых потребностях (см. таблицу). NIEO – это, по сути, попытка стран третьего мира, во многих из которых деспотическая форма управления, изменить сценарий глобализации, упростить доступ к технологиям, снизить тарифы на экспорт технологий и получить больший объем помощи. NIEO ссылались на идею национальной независимости, закрепленную ООН, но часто злоупотребляли идеей невмешательства во внутренние дела. Третий мир хотел, чтобы Запад (Второй мир не принимал в этом почти никакого участия) предоставил торговые преимущества и больше денег, чтобы уменьшить увеличивающееся расхождение в доходах населения, но не задавал бы при этом вопросы о том, как деньги были потрачены и действительно ли их получили бедные в странах-реципиентах. Основной единицей дискурса оставалось государство. Мир был совокупностью национальных государств.
Концепция базовых потребностей возникла в результате того, что NIEO потерпел неудачу из-за двойной «атаки» – от растущих цен на нефть и долгового кризиса, ускоренного повышением процентных ставок Волкера, но в нее стали вкладывать совершенно другую суть. Ключевой единицей интересов становится уже не государство, а личность (Мойн показывает, как работа «Политическая теория и международные отношения» Чарльза Бейтца, публикация которой заняла несколько лет, претерпела незначительные в плане объема, но важные изменения в этом направлении). Поэтому основная цель теперь заключалась не в том, чтобы остановить расхождение в уровне средних доходов между странами, но чтобы помочь бедным людям стать менее бедными. Однако помогать неимущим, где бы они ни находились, означает игнорировать правило невмешательства во внутренние дела страны. Проще говоря, это означает, что Всемирный банк в Вашингтоне теоретически имеет прямые отношения с бедными людьми в Танзании без посредничества национального государства (и, конечно, будет критиковать танзанийское национальное государство, если оно не сделает достаточно, чтобы уменьшить бедность или если оно коррумпировано). То есть государство не всегда является посредником.
Тот подход, который обходит национальное государство, имеет больший смысл применительно к защите прав человека. Основные права (назовем, в частности, право на свободу слова, участие в политической жизни, отсутствие дискриминации, справедливое судебное разбирательство и т.д.) следует также осуществлять через глобальный мониторинг. Отношения должны быть прямыми между наблюдателями (но кто такие наблюдатели?) и лицами, подвергающимися риску. Именно в этом аспекте доктрина основных потребностей (и ликвидация абсолютной бедности) идеологически сближается с «северными» неправительственными организациями (Nothern NGO. – Прим. BRICS Business Magazine), которые на самом деле или якобы заботились о правах человека в (так называемых) развивающихся странах.
Мойн оправданно выделяет из ранга прочих восточноевропейские революции – по сравнению с любыми другими революциями в истории они были уникальны тем, что экономические претензии даже не выдвигались (как это ни парадоксально, иногда даже отклонялись). На первый план выходили только требования политических свобод. Что может быть лучшим примером, чем польская история: свободный профсоюз «Солидарность» не произнес ни слова, когда Гданьская верфь, где он появился, при новом режиме была сочтена экономически нежизнеспособной.
Таким образом, наивысшая точка неолиберизма в 1990-х годах была достигнута благодаря трем факторам: Вашингтонскому консенсусу, концепции базовых потребностей (сокращению абсолютной бедности во всем мире) и защите прав человека. Роль национального государства, особенно более слабых национальных государств, стала снижаться: они получали свои политические предписания непосредственно от международных организаций в Вашингтоне – будь то дефицит бюджета или лучшие способы организации социальной помощи, – а затем от правозащитных неправительственных организаций, расположенных в Вашингтоне, и часто связанных с Государственным департаментом.
Это был идеальный мир для одних и не слишком идеальный для других. Но этот мир рухнул из-за превышения полномочий, что выразилось во вторжении в Ирак, а затем из-за глобального финансового кризиса и потери доверия к странам, которые его породили. Тот факт, что наиболее глобальное сокращение бедности было достигнуто без Вашингтона, еще больше уменьшил интеллектуальную привлекательность перечисленных идей.
Эта книга не об истории Китая как таковой, а об иностранных вторжениях – как китайцам удалось прогнать иностранцев из страны. Если встать на нейтральную позицию, можно сказать, что она о взаимодействии между Китаем и остальным миром. Книга Роберта Бикерса «Вон из Китая: Как Китаю удалось завершить эру доминирования Запада» – на самом деле история, которая начинается с подписания в 1919 году Версальского мирного договора, спровоцировавшего Движение 4 мая, до передачи Гонконга КНР.
Отличие Китая от других мировых держав во внешней политике XIX века в том, что большую часть периода Китай был оккупирован иностранными войсками, допускал иностранцев к управлению деятельностью, которой обычно занимаются граждане страны (бюджет, торговая политика, образование), предоставлял иностранцам экстратерриториальный статус (неподсудность законам Китая), возможность управлять (фактически) районами государства или активно участвовать в жизни страны в качестве сотрудников гуманитарных организаций, миссионеров, технических экспертов или военных консультантов. Из-за тесной связи Китая и остальных мировых держав внутренняя политическая история Китая XIX века в равной степени – история его взаимодействия с иностранцами. Этого нельзя сказать ни об одной из других мировых держав: США, Великобритании, Франции, Германии или России. В их внутренней истории роль иностранцев была незначительной.
Роберт Бикерс преподает историю Китая в Бристольском университете и говорит на китайском языке. Чтобы описать, насколько непохожи Китай и остальной мир, он приводит огромный библиографический список китайских и западных источников, освещая совершенно разные аспекты: от музыки и фильмов до тюремных заключений и казней. Следует отметить, что почти все западные источники – англоязычные, и это можно отнести к недостаткам книги.
Книга описывает все ключевые события истории Китая XX века: Движение 4 мая, Эру милитаристов, сотрудничество Гоминьдана и Коммунистической партии Китая и их разрыв, японскую оккупацию, приход коммунистов к власти, привлечение советских технических специалистов и советско-китайскую напряженность в отношениях, Большой скачок и Культурную революцию.
Акцент сделан на взаимодействии Китая с иностранными государствами. Вследствие этого, некоторые важные исторические события, касающиеся в большей степени внутрикитайских вопросов и конфликтов, описаны кратко. Противостояние между Гоминьданом и Коммунистической партией Китая и Шанхайская резня в 1927 году едва упоминаются. Приход к власти коммунистов в 1949 году и Культурная революция рассматриваются только с точки зрения их последствий для международного сообщества в Китае и, в особенности, в Шанхае.
В книге есть две замечательных главы о западном взгляде на Китай, представленном через популярные публикации и художественные выставки. Автор называет выставку китайского искусства в Лондоне в 1935 году поворотным моментом, изменившим восприятие Китая. Также в этих главах уделяется внимание роли многочисленных добровольных или нанятых Гоминьданом «интерпретаторов» китайской культуры для иностранцев. В 1934 году киностудия MGM подписала меморандум о взаимопонимании с китайским правительством об экранизации бестселлера Перла Бака «Земля». Китай даже направил в Голливуд нескольких «контролеров».
Бикерс увлекательно рассказывает о том, как мнение Запада колебалось от полного пренебрежения китайской культурой до безграничного восхищения ею. Говоря о «великом походе» китайского искусства и стиля на запад, он упоминает и о популярности традиционных китайских орнаментов, и о фильмах Жан-Люка Годара. Бикерс утверждает, что, в сущности, и движения западных «революционеров», подражавших хунвейбинам в 1960-х, правильнее было бы рассматривать в долгосрочном контексте, как явление, связанное с маоизмом.
На страницах книги в эпизодических ролях появляются известные писатели, художники и политики: Андре Мальро, написавший две книги о Китае и так и не побывавший там; Хемингуэй, чьи мысли о Китае непригодны к публикации; Сомерсет Моэм, которого Китай оставил в недоумении; Черчилль, советовавший не скупиться при использовании ядовитых газов; Жан-Поль Сартр и Джоан Робинсон. Все они по разным причинам много и эмоционально рассуждали о Китае.
В книге приводятся превосходные, часто очень подробные, описания дипломатической, миссионерской и «авантюрной» деятельности англичан в Китае. Прекрасная глава о свободном Шанхае 1920-30-х годов под заголовком «Скачки обезьян на борзых» описывает стадион для собачьих бегов в Шанхайской французской концессии, где принимались ставки на заезды обезьян в жокейских ливреях на борзых. Это был мир, где Запад и Восток слились в музыке, кухне и киноискусстве. Но в то же время выявивший и худшее: открытый расизм и дискриминацию, разделение юрисдикций, борьбу за власть между разными государствами, управлявшими большей частью Шанхая (но также и появление квазиавтономного Шанхайского муниципального совета), очень высокий уровень преступности и почти невероятный размах коррупции.
Японская оккупация, жестокость которой не оспаривается, преобразовала этот мир, поскольку в какой-то момент привела к созданию в Китае 15 разных правительств (военных областей). Это вызвало неожиданные последствия – отмену десятилетиями существовавшего принципа экстратерриториальности для иностранцев и аннулирование заключенных в XIX веке «неравноправных договоров». Поблажки Западу были отменены не потому, что японцы заботились о Китае, а потому, что они сами хотели управлять Китаем, напрямую или через марионеточное государство, без каких-либо ограничений со стороны других государств. Эту вынужденную потерю полномочий (японцы оккупировали Шанхай и Гонконг, а также другие договорные порты) западным державам пришлось официально признать в 1945 году, подписав ряд соглашений с Чан Кайши. Есть некая ирония в том, как Китаю удалось восстановить контроль над своей разрозненной территорией.
Чего в книге нет, так это заидеологизированности. Идеологические причины раскола между Гоминьданом и Коммунистической партией Китая почти не упоминаются. Не обсуждается, почему акцент Коммунистической партии на аграрной революции стал пощечиной в лицо Коминтерну, и какое это имело значение для будущих антиколониальных движений. Нет даже попыток рассмотреть империализм с идеологической точки зрения: мы не знаем, как англичане, французы и русские оправдывали свои захваты земель.
Бикерс критически относится к методам, которые использовали иностранцы для подавления восстаний. Также критически (или иронично) он пишет о сознательной самоизоляции и антикитайских предрассудках иностранцев, а язвительнее всего описывает британцев. Но он не обсуждает, какой идеологией они оправдывали свое поведение. Они эксплуатировали других, потому что были сильнее, – то есть социальный дарвинизм? Хотели дешево купить и дорого продать? Распространять технический прогресс и цивилизацию, обратить чужеземцев в свою веру, получить военные оплоты для контроля над Тихим океаном? Почему?
В начале книги Бикерс утверждает, что британцы, приезжавшие в Китай самостоятельно, поодиночке, не были мотивированы всеобъемлющей идеей «империализма». Они приезжали в поисках лучшей жизни, для распространения Слова Божьего или просто в поисках приключений. Вероятно, он считает, что это снимает вопрос об империализме. Но очевидно, что это не так: люди действительно приезжали в Китай по своим личным причинам, но империализм создал условия, позволяющие им там поселиться и получать привилегии. Верный своему деидеологизированному подходу, Бикерс ни разу не упоминает об Японии, стоящей за Великой восточноазиатской сферой сопроцветания. Драматичные события представлены как череда фактов: кто кого и где атаковал. Мы слышим шум и грохот, но не видим, что за этим стоит.
Бикерс принимает осознанное решение оставить идеологию за рамками книги. Но я не уверен, что это решение – верное. Особенно если принять во внимание его напоминание в последней главе о том, что история (и идеология, которая является ее неотъемлемой частью) оказывает сильное влияние на китайский менталитет и государственную политику. Книга написана так, будто бы в самый идеологизированный из веков идеологии просто не существовало. Остается лишь хроника событий, движений и перемещений. За многочисленными деревьями не видно леса.
