БРИКС прежде всего экономический, а не политический альянс. Но рано или поздно объединение потребует выработки системных, комплексных подходов, общей согласованной политики. Это может быть непросто с учетом различий в правовых системах и культурных традициях входящих в БРИКС стран, убежден директор Института востоковедения РАН Аликбер Аликберов. В интервью BRICS Business Magazine он также поделился своим видением академической и прикладной трансформации науки, дипломатии второго трека и роли евразийского ислама как платформы для консолидации.
Сейчас много говорят о стратегическом повороте России на Восток. Очевидно, что возглавляемый вами уже не первый год Институт востоковедения РАН, крупнейший и ведущий академический центр, который занимается этим направлением, не мог не отреагировать на эту тенденцию, хотя он и так был профессионально сфокусирован на Востоке. Каково же оно – новое российское востоковедение? Какие наиболее актуальные вызовы стоят перед ним с учетом современных реалий?
Действительно, перед нами встали новые задачи, а традиционные тоже потребовали серьезного переосмысления. Ведь мы должны предоставлять проверенное, верифицированное знание о Востоке. И когда такие оценки используются в повседневной политике, на науку ложится серьезная ответственность. Поэтому нам пришлось существенно усилить весь цикл современных исследований.
Мы проанализировали, в каких направлениях нам не хватает специалистов и компетенций, и целенаправленно заполнили эти лакуны, привлекая к исследованиям лучших экспертов в каждой области знаний. Изначально востоковедение было ориентировано на классические исследования, а наш институт занимался также вопросами теории и идеологии. Мы существенно усилили не только фундаментальные историко-филологические исследования, но и изучение современных обществ. Созданы новые подразделения (в том числе Центр изучения современного Китая, лаборатории исследований современной Центральной Азии и цифровых исследований современного Востока), качественно обновлены инфраструктура исследовательской работы и приборная база, введена внутренняя практика слепого рецензирования современных исследований. Еще раньше отказались от узких, неактуальных тем, начали внедрять новейшие достижения в области методологии и методов исследований (в том числе цифровых, с использованием нейросетей) с учетом требований времени. В целом я бы сказал, что мы повернулись лицом к государству и обществу и стараемся быть максимально полезными стране.
В академическом качестве вы хорошо известны профессиональному сообществу как специалист по российскому исламу. Как вы определяете его специфику? Какие ключевые точки в его изучении можно выделить?
Россия в основе своей – это православная страна (больше чем на 80%), но на 12–13% она является также исламской. У нас живет примерно 15, а по некоторым оценкам до 20 млн, мусульман. Реально практикующих верующих, конечно, гораздо меньше. Но дело не в цифрах: так называемые этнические мусульмане в культурном плане в подавляющем большинстве представляют исламскую традицию.
Россия – уникальное государство-цивилизация, основанное не только на православии, но и на синтезе православия и ислама. Об этом мы говорим, в частности, в книге «Российский ислам», в которой подробно описаны его особенности и развитие.
Привычное противопоставление «традиционного» и «политического» ислама не всегда корректно и продуктивно. Политизация ислама не обязательно приводит к радикализации местных обществ: например, она может быть направлена на укрепление общегражданской идентичности. И наоборот: традиционный ислам тоже не всегда является союзником государства. Например, во время чеченского конфликта некоторые суфийские шейхи выступили на стороне сепаратистов.
Поэтому лучше говорить о российском исламе, противопоставляя его деструктивным внешним влияниям. Речь идет о совокупности исламских традиций России, об отечественной школе исламского богословия, в которой гражданская идентичность не вступает в противоречие с религиозной. Конфессиональная принадлежность должна оставаться частным делом гражданина. В государстве-цивилизации приоритетная форма идентичности – гражданская, остальные должны быть ей подчинены. Так достигается гармония идентичностей.
Важно, что наша исламская традиция восходит к раннему исламу, ко временам пророка Мухаммеда. Считается, что его сподвижники участвовали в распространении религии на территории современной России. Например, в Дербент ислам пришел в 644 году, раньше, чем в некоторые арабские страны. Это позволяет нам говорить о самодостаточности российской исламской культуры.
Распространена точка зрения, что «правильный» ислам – он только в арабских странах. Но в реальности в формировании ислама важную роль сыграли и регионы Северной Евразии, которые сегодня входят в Россию, страны Центральной Азии и Южного Кавказа. Самарканд, Бухара, Дербент были важными центрами исламской науки, что сформировало оригинальную исламскую культуру с собственными богословскими традициями. Евразийство – это уникальный цивилизационный феномен, скрепленный русским языком как lingua franca и общими историческими судьбами многих народов. Это многомерное явление, в котором религиозное измерение является немаловажным. Поэтому мы предлагаем говорить не только о российском, а о евразийском исламе как результате коммуникаций между народами. Союз русского православия и евразийского ислама в этом геополитическом пространстве основан на общей истории, культуре, историческом взаимодействии. Это платформа консолидации, позволившая сформировать особую евразийскую культуру.
Фундамент доверия формировался веками – евразийские степи издавна объединяли славянские, тюркские и многие другие народы. В России проживают православные, мусульманские и буддийские народы. Иудаизм также является традиционной религией России. Все эти четыре религии признаны традиционными, потому что они развивались здесь в рамках единого синтетического культурного пространства, при этом сохраняя свою уникальность. Синтез культур и духовных школ позволил нам создать единую политическую общность. Российский ислам, евразийский по своему происхождению, – важный элемент этого взаимодействия.
От трансформационных процессов многовековой давности, сопровождавших становление Великой степи и обусловленных им, – к событиям последних месяцев и недель. Ближний Восток вновь раздирает конфликт. Как вы считаете, чем закончится эскалация?
У нас есть блестящие эксперты по Ближнему Востоку, которые лучше меня ответят на этот вопрос. Например, академик В. В. Наумкин практически каждый вечер комментирует происходящее в телепрограмме «Большая игра». Там нередко выступают и другие наши специалисты.
Если говорить о причинах происходящего, то на смену неработающим прежним форматам глобального взаимодействия приходят новые. Это связано с тем, что в мире наступил кризис субъектности. Субъектность нельзя просто получить по факту, она не обеспечивается резолюцией ООН. Либо у тебя есть политическая самостоятельность, либо ее нет.
Так вот, оказалось, что даже Евросоюз как целостная структура не субъектен. Мы видим имитационную политику: институты вроде есть, дипломатический корпус работает, посольства существуют. Но выдача виз – это одно, а реальная политика – другое.
Мировые процессы сегодня развиваются не через соглашения между лидерами государств, как раньше. Каждая кризисная ситуация – это момент, когда по-старому уже нельзя, а нового еще нет. Идет выработка новых механизмов взаимодействия. Это опасный период, в котором все большее значение приобретает проекция силы. Что из этого выйдет – увидим в ближайшее время. Пока все крайне нестабильно.
Некоторые эксперты говорят, что война на Ближнем Востоке может консолидировать исламский мир на антизападной основе. Согласны ли вы с такой точкой зрения?
Не совсем. Здесь слишком много противоречий разного порядка – не только политических, но и экономических.
По привычке в арабских странах к России относятся как к преемнице Советского Союза, как к защитнику, и мы действительно стараемся играть эту роль с учетом накопленного исторического авторитета. Но наивно рассчитывать на то, что страны региона будут последовательно строить свою политику в едином антизападном ключе. Эти государства будут исходить прежде всего из собственных интересов, в основе которых – стремление использовать все возможные ресурсы, как говорится, сидеть на двух стульях. На дипломатическом языке это называют сбалансированной политикой.
Поэтому слишком сильно рассчитывать на антизападную консолидацию я бы не стал. Но в рамках тех объединений, в которых мы участвуем, например БРИКС, появляются новые коалиции и возможности с серьезным потенциалом. Как только наши партнеры убедятся, что мы предлагаем не только экономическое развитие, но и гарантии суверенитета, это станет серьезным фактором в их выборе.
Мы очень разные, и это проблема внутри БРИКС. Европейцам в этом плане легче: у них общие регламенты, схожие культуры. Нам в БРИКС предстоит большая работа по кросс-культурной коммуникации, сопряжению интересов и геополитических проектов, созданию инфраструктуры и механизмов эффективного взаимодействия.
Ваша недавняя статья в соавторстве с научным руководителем Института востоковедения Виталием Наумкиным посвящена дипломатии второго трека. Этот метод, задействующий неофициальные, в том числе академические, каналы взаимодействия, используется для содействия диалогу между конфликтующими сторонами и выработки решений, которые впоследствии могут быть интегрированы в официальные переговоры. Может ли этот инструмент быть использован для урегулирования ирано-израильского конфликта?
Безусловно. Когда возникает дипломатический и политический кризис, появляется возможность действовать через научные коммуникации. Они не ангажированы политически, их участники не возлагают друг на друга ответственность за кризисы и недопонимание. Задача науки – разобраться, почему это произошло, выявить объективные причины, а затем наметить пути решения. Все значимые достижения, которые имели место в межгосударственных отношениях, гражданских войнах, сложных конфликтах, так или иначе достигались при участии дипломатии второго трека и экспертов из академической среды. Мы называем это ситуационным анализом, а во всем мире – трансдисциплинарным подходом. Речь о том, что эксперты иногда выходят за пределы своей научной дисциплины, чтобы найти недостающие аргументы в практических сферах деятельности.
Конечно, мы не считаем, что только востоковеды могут разобраться в конфликтах в этом регионе. Поэтому мы активно включаем в работу специалистов из других областей: бывших дипломатов, политиков, практиков. Они могут быть не слишком сильны в методологии, но прекрасно знают предмет, причины и нюансы конкретных конфликтов.
Ключевым является настрой на результат. Если удается собрать команду экспертов, готовых искать компромиссы, работают специальные методики, позволяющие шаг за шагом сближать позиции. Эти компромиссы затем по каналам второго трека передаются наверх – тем, кто принимает решения.
Если стороны готовы их принять как максимально допустимые уступки, это уже серьезный шаг вперед: без компромисса невозможно решить ни один острый конфликт. Потенциальные преимущества от мирного соглашения должны перевешивать любые выгоды от продолжения конфликта, всегда предполагающего больше разрушений, страданий, человеческих трагедий. Даже сейчас уже обращенные к участникам ближневосточного противостояния голоса говорят: «Надо остановиться». Но в восточной культуре тот, кто первый предложил остановку, может быть воспринят как слабый. Там важно держать удар, сохранять лицо, бороться до конца.
Вот здесь и важен медиатор – третья сторона, которая не участвует в конфликте напрямую, но может способствовать сближению. Как сказал наш президент, у России есть хорошие возможности, учитывая наши особые отношения и с Ираном, и с Израилем. Дипломатия второго трека может стать тем мостом, который поможет сторонам услышать друг друга.
БРИКС уже почти 18 лет, в человеческом измерении возраст совершеннолетия. Но объединение продолжает расти и развиваться. Например, в июльском саммите в Бразилии впервые как полноправный член участвовала Индонезия. Как вы видите дальнейшее взросление БРИКС?
БРИКС – это прежде всего экономический альянс, а не политический. Но рано или поздно возникнет серьезная проблема: любое объединение требует системных, комплексных подходов, общей согласованной политики. Но общества, экономики, политические системы, культурные традиции, правовые системы в странах-участниках очень разные.
Тем не менее БРИКС – единственная глобальная организация, предлагающая новые принципы взаимодействия. Остальные – особенно западные – действуют по старым лекалам: грабительские условия, стремление использовать слабости партнеров, навязывание политических интересов под прикрытием экономических соглашений. В БРИКС такого нет. Здесь никто не стремится никого «демократизировать». Мы просто ищем стратегии совместного выживания, устойчивого развития и взаимовыгодного сотрудничества. Каждая сторона должна получить что-то свое, только тогда это будет работать.
Например, упомянутая вами Индонезия. Долгое время страна хранила молчание, но затем стала членом БРИКС. А до этого премьер соседней Малайзии, страны – партнера БРИКС, открыто и справедливо говорил о неоколониализме западных стран.
Но в любом случае победу одержат региональные союзы. Все сильные геостратегические проекты работают в пределах общей территории. Важны коммуникации, связность – то, что в английском языке называют словом connectivity.
Евразия в этом смысле обладает огромным потенциалом. Именно поэтому наши американские партнеры нервничают: они понимают, что Россия может вернуться в Европу – в широком, евразийском смысле. Это континент, который необходимо возвращать к полноценной евразийской деятельности, а не оставлять под влиянием евроатлантической модели. Пока говорить об этом рано, но в будущем – возможно.
Сегодня уже ясно: западный мир больше не является доминирующим. Это принципиально важный сдвиг. Его нужно осмыслить. Куда мы идем? Какой у нас вектор? Россия – страна с европейской культурной основой. Евразийство у нас больше географическое, чем культурное. Мы продвигали европейскую культуру на Восток, постепенно вплетая в нее элементы различных азиатских культур. Так формировалась русская культура, а затем – общероссийская. В этом, возможно, причина того, почему Россия интересна Китаю как ближайшая к нему европейская страна.
Взаимодействуя с Востоком и Югом, мы не должны забывать и о Западе. Сегодня это трудно, но мы надеемся, что конфронтацию удастся преодолеть и однажды мы вернемся к сотрудничеству.
