Китай строит новый, «более справедливый» мир, но для кого – только для Поднебесной, или для всех?
Что отличает Китай от других стран? Если ответить на этот вопрос одной фразой – не суперразвитость или богатство (что само собой), а большая историческая память и то, как Китай переживает свое прошлое. Отдельно взятый китаец вряд ли сформулирует ответ таким образом: для него это скорее обычное состояние сознания. Но если обратить внимание: какие фильмы идут на китайских экранах, какие книги читают китайцы на улице и в метро – а они много читают и на бумажных носителях, – мы увидим, что это книги по истории Китая. В основном это исторические романы, которые мало соответствуют реальности. Но важнейшая идея, которая в них сквозит, – о том, насколько глубока и ценна китайская национальная история. Вторая, содержащаяся в них идея, – болезненная реакция на события XIX века, когда Китай, по сути, был «расчленен» иностранцами.
За пределами Поднебесной часто встречается мнение: Китай всегда тащился за другими странами. Да, он был большим, в известной степени развитым, но никогда не опережал Европу, и внезапно начал подниматься в XX веке. Это неправильный постулат.
До XIX века Китай был огромной торговой державой, обеспечивавшей от 30 до 50% мирового ВВП. Если мы берем цифры по паритету покупательной способности, торговле, доходам на душу населения, это так. Распространено мнение (благодаря Карлу Марксу и Максу Веберу), что в Европе появились все основные финансовые механизмы, которые затем заимствовал Китай. На самом деле Китай развивал банковскую систему и расчетные ценные бумаги (в частности, векселя) с XII века, то есть раньше, чем Европа, что и давало огромный товарообмен.
Китай – уникальный хозяйственный механизм, который сам себя может целиком обеспечить. Страна никогда не была единой: на ее территории существовало множество царств. Длительное время она фактически делилась на юг и север, причем жители двух регионов друг друга не переносили. На юге выращивались рис, фрукты, было кустарное производство, и все это везлось на север. На севере было свое производство, продукты которого отправлялись на юг. Существовала вертикальная торговая проекция – одна большая макроэкономическая зона.
Благодаря активной торговле к Китаю перешли территории, которые сегодня являются его южной частью: провинция Юннань, которая граничит с Мьянмой, Гуанси-Чжуанский округ рядом с современным Вьетнамом. Еще в XII веке на новые территории приезжали торговцы, создавали свои магазинчики, склады.
Сегодня, по аналогии с прошлым, в других регионах Китай также начинает с обустройства инфраструктуры, и говорит: «Нет, вы не так торгуете, у вас неправильная система магазинов или производства – мы сделаем как надо». Китай делает как надо, создает финансово-административную систему, приводит своих консультантов, и местные жители ему благодарны, поскольку модель успешная.
Говорить, что Китай что-то захватывает, – неправильно: он расширяет свою макроэкономику. Руководитель региона остается, он продолжает управлять своей элитой, переворота не случается, власть так же наследуется, как и раньше. Китай просто торгует с другим регионом, а потом он переходит к Китаю.
Таким образом, исторически создавалась уникальная среда, в которой расширение страны совпадало с расширением хозяйствования.
С другой стороны, Китай всегда плохо сопротивлялся внешним захватам. Казалось бы, в стране должна существовать историческая память о войнах. Но нет, историки скромно говорят: пришли монголы в XII–XIII веках и сели на китайский трон. В XVII веке появились манчжуры (чжурчжэни) и захватили трон. Где в этих ситуациях была китайская армия? Почему страна не отбилась от малочисленных манчжуров? До этого в XII веке Китай проигрывает гуннам (сюнну), основавшим на его территории свое царство в XII веке. Однако у Китая своя система. Зачем отбиваться от тех, кто сам приходит к тебе в логово? Китай всегда был удобен и хорошо отрегулирован, и лихие кочевники постепенно теряли свою идентичность и становились частью Китая.
Кто видел живого сюнну в последнее время? Но их были десятки миллионов. Их не перерезали: они были втянуты внутрь Китая и переварены им. Сначала сюнну восприняли китайский язык, в том числе и письменный – чтобы управлять страной, нужно издавать указы, – потом переняли нравы, брали себе китайских жен.
Затем пришли монголы – сегодня их на Земле, как мы знаем, до 7 млн человек – и также растворились в китайской массе.
Что касается манчжуров, ни один человек в Китае, который считает себя манчжуром, не говорит на манчжурском языке. А манчжурская династия пала в 1911 году – прошло немного времени по историческим меркам. Хотя этот этнос управлял Китаем с 1644 года. Конечно, Китай становится другим, поскольку, растворяясь, люди меняют его этнический состав, но и люди меняют свою идентичность, воспринимают китайский язык. Азиаты начинают считать себя китайцами – и в общем, это уникальная ситуация.
Сегодня жители Пекина, Шанхая и южной провинции Гуандун говорят на совершенно разных диалектах. Но каждый скажет про себя: «Я китаец». Это переворачивает наши представления об этносе, который объединяет общий язык: все русские говорят на одном языке. В Китае этнос стоит выше, чем языки.
Сбой системы произошел в период опиумных войн: с 1830 по 1860-й год огромный Китай с 5000-летней историей был унижен и разгромлен полностью. Он потерял свою независимость: контроль над финансами получили иностранцы, таможенные сборы шли мимо китайской казны, в судах рядом с китайским судьей сидел британский или американский судья. Это был первый серьезный удар по китайскому этносу, поскольку европейцы не желали ассимилироваться, а сознательно отделяли себя от Китая.
Утрата самостоятельности заставила Китай впервые задуматься над вопросом «кто мы такие», осознать свою идентичность. До этого восставали только «варвары» (традиционное китайское сознание применяет слово «культура» только по отношению к какому-либо китайскому явлению), но они растворялись в среде, и говорить, что Китай проиграл, было невозможно. Каждый иностранец – это мог быть как русский, так и американец – приезжал и говорил Китаю, как ему развиваться.
Опиумные войны отбросили Китай примерно на 150 лет назад, и доля ВВП в мировом масштабе скатилась с 30 до 3–5% к 50-м годам XX века.
Дэн Сяопин (китайский реформатор, фактический руководитель КНР с конца 1970-х. – Прим. BRICS Business Magazine) вернул Китай на рельсы, на которых страна находилась до XIX века, и воссоздал старые механизмы развития. Он изменил риторику власти: быть богатым стало не стыдно, а хорошо. Государство дало мелким и средним производителям возможность жить и зарабатывать, сделало экономику местом для дискуссий (вплоть до того, что начало обсуждать, какие налоги вводить), но оставило за собой контроль над верхушкой и политикой.
По такой же схеме Китай развивался до XIX века: император находился на вершине, и значимость его фигуры не оспаривалась, но при этом двор рассматривал критические записки извне о том, как справиться с внутренними экономическими проблемами. То есть преемственность прослеживается.
В результате в Китае выросла предпринимательская активность. А огромная конкуренция (1,5 млрд населения) привела к почти неврастеничному желанию что-то быстро делать, чтобы обогнать соседей. Эта конкуренция постепенно толкала Китай вверх, и, таким образом, страна прошла точку стагнации – людям понравилось развиваться.
Сегодня в Китае за счет малого и среднего бизнеса формируется 80% ВВП. Это люди, которые сами зарабатывают и ценят деньги – для них каждая копейка важна. Государство по-прежнему, как и во времена Сяопина, уменьшает или даже отменяет налоги, чтобы их поддержать.
Важно понимать, что исторически Китай начинал расширяться, как только начинал богатеть. Сейчас это сделать сложно – изменилась международная ситуация – нельзя взять кусок чьей-то территории. Механизм существует, но имплементировать его невозможно.
Поэтому на наших глазах происходит новая метаморфоза: Китай из производителя дешевой продукции становится производителем качественной, но дорогой продукции. Причина – рост благосостояния населения. В Китае в 2010 году вводятся пенсии – они закладываются в себестоимость. Сегодня средняя зарплата в 30 крупнейших городах Китая составляет 1700 долларов. Среднего класса в Китае 400 млн человек, и это люди с другими запросами: те, кто хочет питаться экологически чистой пищей, ездить на нормальных машинах, ходить по чистым улицам, смотреть мир, инвестировать не только в Китае, но и за рубежом. Средний класс хочет богатеть и дальше, и, как следствие, в 2012–2013 годах уменьшается экспорт из Китая, который составлял основную статью дохода. Товары подорожали, производства ушли в страны с более дешевой рабочей силой: в Индию, Камбоджу, Малайзию, Вьетнам. Пиджак ведь можно и в Индии отшить. Но это повлекло за собой и потерю рабочих мест для среднего класса, который начал формироваться. В результате Китай стал конкурировать по ценам с Южной Кореей, которая является не самой дешевой страной. Потенциал есть, а выйти за рубеж с ним невозможно – слишком дорого.
Возникла проблема лояльности со стороны высшего чиновничьего генералитета. Чиновники – тот же самый средний класс, который хочет жить хорошо, – и не очень заинтересованы в изменении положения.
На фоне возникшей стагнации к власти пришел Си Цзинпин, который понимал, что предыдущие 10 лет до него были предкризисными: в результате постоянного перепроизводства на национальном рынке фирмы начинали давить друг друга – демпинговать. Начался внутренний каннибализм, и требовалось в любом случае выводить товары за рубеж.
Таким образом, Китай вернулся к той логике истории, к матрице, которая существовала до этого, и начал переподчинять себе уже сектора производства.
Китай скупает добычу редкоземельных металлов (сегодня ему принадлежит более 90%). Покупая любой микропроцессор (а все они изготавливаются из редкоземельных металлов), вы немножко отчисляете Китаю.
Поднебесная активно скупает известные бренды, поскольку китайские глобально неинтересны. Контрольные пакеты акций IBM, Lenovo, Volvo принадлежат Китаю.
Финансовый, торговый мир, который сегодня существует, создан не Китаем. В 1980-е годы Китай переналаживал отношения с США: состоялись встречи Мао Цзэдуна и Никсона, а до этого Генри Киссинджера (дипломат, госсекретарь США. – Прим. BRICS Business Magazine) и Чжоу Энлая (первый Глава Госсовета КНГ и первый министр иностранных дел. – Прим. BRICS Business Magazine). В результате Китай вошел в американскую макроэкономическую систему: пользовался американской валютой при торговле и институтами, которые были созданы США. Пользовался успешно: сегодня Китай является крупнейшим держателем золотовалютных резервов: только запасы долларов составляют 1 трлн 700 млрд.
Тем не менее сейчас Китай создает параллельную систему, вернее, возвращается к старой макроэкономической системе. При масштабах страны при текущем положении дел жить невозможно: пытаясь что-то экспортировать, упираешься в систему, заложником которой являешься.
Таким образом, Китай создает свою банковскую систему – в частности, банк БРИКС: и в него, кстати, вошла Россия. Начинает развивать азиатские банки и инфраструктуру инвестиций параллельно с Банком развития Азии, институтом, который в основном контролируют японцы. Предлагает странам делать расчеты в национальных валютах – избегая использования доллара: технически это очень удобно – не нужно переводить деньги из России в Китай через счета в Нью-Йорке.
Китай активно формирует пулы резервных валют и предлагает юань как резервную валюту, хотя она неконвертируемая. Это на самом деле уникальная история. Конвертация валюты – свободный обмен, США не могут взять и установить курс доллара, несмотря на то что способны его регулировать за счет процентных ставок, долларовых интервенций. Тем не менее доллар продается и покупается, и опирается он не только на совокупную мощь США – это часть расчетного механизма.
Курс юаня устанавливается Народным банком Китая, поэтому, привязываясь к юаню, другие страны привязываются к устойчивости Поднебесной. Падение китайской экономики, схлопывание пузырей на рынке недвижимости, каковых очень много, способны привести и к падению курса юаня. Это новый для экономики момент, и пока непонятно, насколько может быть выгодно другим странам.
Китай выходит с глобальной инициативой «Пояс и путь»: предлагает инвестиции, вкладывает в дороги, развитие инфраструктуры, строит все – от новых аэропортов до вокзалов. Но сразу возникает вопрос: зачем это Китаю?
Есть два объяснения. Первое – простое: Китай много производит, и когда вы вывозите то, что производите, вам нужно максимально уменьшить расходы на перевозку. Идеальный вариант – купить систему перевозок, но это непросто: никто не заинтересован в том, чтобы продавать свою железную дорогу. Можно сделать по-другому, и этот путь выбирает Китай: сделать инфраструктурный проект, вместе вложить деньги в развитие железных дорог или портов. Примеры подобных проектов: Греция в 2017 году передала (фактически продала) афинский порт Пирей китайцам; Италия заключила аналогичный договор на пять портов, в числе которых есть Генуя, – китайцы будут их углублять, чтобы туда могли входить огромные лайнеры. До этих событий в китайские руки перешел Панамский канал.
Второе объяснение – более сложное. Китаю нужно, чтобы ключевые пункты: производство, перевозка и продажа товара оставались полностью за ним. Тот, кто владеет торговлей и создает свой финансовый механизм – банки и торговлю, – безусловно, владеет миром.
Еще один, глобально важный, компонент – технологии, на которые были направлены усилия китайских Huawei, ZTI, Lenovo и ряда других. Сегодняшнему Китаю недостаточно вывозить товары и электронику. Его цель – высокотехнологичное производство.
Поэтому Америка реагирует именно сейчас: перекос в торговле с США был абсолютно всегда – от «дефицита торговли» страны вообще не очень страдают. Другое дело, что США мало беспокоились о Китае, когда он был просто мировой фабрикой. США заволновались, когда Китай попытался влезть в высокотехнологичное производство, что стало реально угрожать снижением степени контроля за миром.
Высокотехнологичное производство – не только 5G, а развитие своих суперсерверов. Они находятся в Китае и сделаны на китайской элементной базе: внутри нет ни одной некитайской детали. Суперсерверы используются от управления погодой до, по сути дела, военных расчетов. Китай начинает влезать в генную инженерию, в ДНК: впервые в Китае делаются формально запрещенные операции по коррекции ДНК. Это небезопасная вещь, если делать ее без мирового контроля. Китай активно предлагает создание своих облачных технологий, использование серверов на своей территории. Сегодня он обладает внутренним интранетом (хотя формально это интернет) и в любой момент может запустить dns-сервера, чтобы раздавать интернет-адреса. То есть Китай контролирует доступ к информации и готов к тому, чтобы переключить часть интернета на себя.
Однако Китай не хочет делать параллельную систему в одиночку, в частности: он приглашает другие страны – более 100 – присоединиться к инициативе «Пояс и путь». Китай вообще стал первой страной после холодной войны, предложившей альтернативу глобальному развитию.
Относительно взаимоотношений Китая и России есть два распространенных мнения. Первое – Россия все продала Китаю. Второе – у России и Китая все настолько плохо, что они никогда не сойдутся.
Разумеется, все гораздо сложнее, но есть одна особенность: Россия – одна из немногих стран, которая не набрала кредитов у Китая. Мы зависимы от Китая с точки зрения политического взаимодействия, но не с точки зрения денег. В то же время за последние 10 лет Европа набрала у Китая кредитов на 146 млрд долларов.
Однако ни одна другая европейская страна не соприкасается с Китаем плечом к плечу. Между Россией и Китаем – не просто самая протяженная граница в мире, а самая протяженная граница между цивилизациями. И вопрос о взаимном доверии – вопрос номер один.
Будет Китай расти или схлопнется, на России отразятся любые девиации, поскольку повернувшись на восток хозяйственным образом, мы привязались к Поднебесной. И, как следствие, любой вздох в Китае будет отражаться на российской экономике и политике. У России все еще есть выбор – становиться частью китайского макрорегиона или нет, но очевидно, что нет серьезных потенций, чтобы построить макрорегион собственный. И в ближайшие 150–200 лет России от Китая никуда не деться: наши дети и внуки постоянно будут о нем говорить.
