Технологический прогресс нередко вызывает обеспокоенность. Не все готовы безоговорочно признать, что развитие технологий несет исключительно благо. Владимир Якунин осторожно относится к немедленному внедрению технологий во все процессы жизнедеятельности человека. В его представлении, мы сталкиваемся с растущей угрозой утраты человеческой субъектности и подчинения машинным алгоритмам. Противостоять этой дегуманизации, считает он, возможно лишь через возвращение к традиционным духовным и нравственным ориентирам.
Владимир Якунин – заведующий кафедрой государственной политики факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова, доктор политических наук.
Исторически кризисы, подобные тем, что человечество переживает последние 15–20 лет, были связаны с исчерпанием предшествующей экономической модели, началом перехода к новому технологическому укладу. Нынешний глобальный кризис имеет схожие основания?
Простой ответ на ваш сложный вопрос: все в этом мире уже бывало не раз. Начиная с промышленной революции, смена технологических укладов в мире происходила примерно раз в 40–50 лет. И всегда это вызывало определенное кризисное состояние человечества. Кризисы разрешались по-разному, в том числе, к сожалению, и через войны.
Нынешний кризис, безусловно, тоже не в последнюю очередь связан с переходом к новому технологическому укладу. Конечно, это и экономический кризис, связанный с исчерпанием модели неолиберального капитализма.
В чем же его специфика?
Этот кризис отличается от своих предшественников тем, о чем сегодня почти не говорят. А именно: он имеет большое антропологическое измерение. Это кризис человечности, дегуманизации человека, его подчинения технологическим или цифровым алгоритмам.
Во всех интерпретациях этого кризиса человек занимает какую-то второстепенную, не самую важную позицию. Говорят о чем угодно – о динамике ВВП, экономическом потенциале, эффективности. Но не соотносят все это с тем, что происходит в обществе. Не статистика роста ВВП определяет реальное развитие экономики и общества, а развитие самого человека и среды, в которой будут жить наши внуки.
И что же в нем происходит?
Подмена ценностей и целей инструментами. Например, декларируется, что эффективность, скорость развития напрямую зависят от уровня конкуренции. Мол, чем выше уровень конкуренции на всех уровнях, тем сильнее прогресс. Но если императив конкуренции главный, то как тогда насчет традиционных ценностей – коллективизма, эмпатии, альтруизма? Эти вещи плохо совместимы друг с другом.
На мой взгляд, необходимо говорить о такой экономике, развитие которой прежде всего определялось бы развитием самого общества, каждого конкретного человека, созданием возможностей самосовершенствоваться, изучать то, что его интересует.
В этой связи напомню об известной работе Джона Кейнса «Экономические возможности для наших внуков», которая вышла в свет в 1930 году. Автор пишет, что через 100 лет – не так уж много осталось – человечество, если не произойдет каких-то глобальных катастроф, будет жить совершенно иначе. Рабочая неделя не превысит шести часов. Остальное время люди будут тратить на искусство, культуру, самосовершенствование. Болезненная же тяга к деньгам в этом обществе будет рассматриваться как социально опасное заболевание. Насколько мы – человек, общество – сегодня приблизились к этому состоянию, судите сами.
По умолчанию считается, что технологический прогресс несет скорее благо и человечеству в общем, и человеку в частности. Что на этот раз пошло не так?
Новые технологии далеко не всегда использовались в целях совершенствования человека и вели к улучшению, так скажем, жизнеустройства общества. В противном случае не было бы войн.
Вообще, о влиянии технологического прогресса сказано много. Приведу только одно высказывание любимого мной Станислава Лема: если компьютер создан для регулирования жизни общества, то кто будет регулировать сам компьютер? Или: если ад существует, то он наверняка компьютеризирован.
Подставьте в эту формулу термины, описывающие технологии нового уклада – искусственный интеллект, генную инженерию, компьютерное зрение и т. п., – и вы увидите, что по сути ничего не изменилось. Кроме, пожалуй, одного принципиального момента: новые технологии, основанные на искусственном интеллекте, больших данных, оказывают гораздо более весомое влияние на человека, его жизнь, направление его мыслей и действий. В пределе мы упираемся в пресловутую сингулярность, когда интеллект машины начинает превосходить человека во всех его проявлениях и способностях. По счастью, пока этого не наблюдается, хотя отдельные эксперты утверждают, что момент возникновения единого мирового искусственного интеллекта уже не за горами. Тогда человек становится просто элементом, управляемым неким алгоритмом.
В чем суть проблемы?
Существует концепция надзорного капитализма (surveillance capitalism), разработанная американским философом Шошаной Зубофф. Речь о том, как благодаря всепроникновению интернет-технологий, большим данным человек фактически оказывается внутри своеобразной «совершенной тюрьмы» – «цифрового паноптикума». Технологии, основанные на анализе больших данных, позволяют их владельцам настолько хорошо изучить личность, создать ее точный виртуальный слепок, что человек сам, не осознавая этого, получает стимулы для принятия запрограммированного решения. То есть, по сути, утрачивает свою субъектность.
Сочетание «цифрового паноптикума» с деградацией человека как личности – одним из его проявлений я бы назвал хамское поведение в виртуальном пространстве – тоже является отражением определенной дегуманизации человеческого общества. И это еще одно проявление антропологической составляющей того кризиса, который мы наблюдаем.
И что с этим делать?
Если исходить из того, что человек – это все-таки homo sapience, личность, обладающая разумом, то все не так безнадежно. В этом случае ответ на ваш вопрос на поверхности: заниматься развитием человека, делая акцент именно на ценностях. Другими словами, главной внутренней опорой человека должны стать ценности, которые сегодня принято называть традиционными, основанные на религиозной традиции в том числе. И которые, к сожалению, сегодня нередко вытесняются, подменяются потребностями.
В обществе постмодерна попытка апеллировать к традиции, особенно религиозной, и основанным на ней ценностям еще релевантна?
Ценности, которые мы называем традиционными, имеют под собой очень глубокие корни. Они рождались из нашей биологической потребности к выживанию, витальных нужд человека.
Чтобы сохраниться как виду, людям пришлось объединяться, защищать свое потомство, очаг. Отсюда традиционные ценности коллективизма, семьи, прав и защиты женщины, детства, материнства. На историческом отрезке они трансформировались, но по-прежнему вшиты в наш культурный код. Даже сегодня, в постмодерне.
То есть все объясняется чистой биологией?
Я далек от того, чтобы следовать сугубо биологической теории ценностей. Я говорю о попытке осознать, что человеческое общество может противопоставить бурному развитию техники и технологий. Сегодня радикальные технологические изменения требуют не десятилетий, как в прошлом, а считаных лет. Они происходят гораздо быстрее, чем изменяется мировоззренческое восприятие человеком нового. С этой точки зрения большинство людей настроены достаточно консервативно.
Не будем забывать, что передача традиций – это не какая-то музейная ветошь, а система медленного, но последовательного трансфера новому поколению ценностей, присущих конкретному обществу. Как нельзя воду разрубить мечом – вот была одна вода, а теперь пошла другая, – так невозможно разрубить и эволюцию человека.
Что из этого следует практически?
Человек может иметь преимущество перед машиной только благодаря отсутствующим у нее качествам. Чтобы сохранить человеческое, не допустить дегуманизации человеческого общества, мы должны обратиться именно к тому, что отличает человека от природы неживой, того же искусственного интеллекта. А это значит опять обратиться к психологии, ценностным основаниям человеческого существования. Не быть просто элементом алгоритмизации, но сохранить себя самостоятельным субъектом. И уж точно не отдавать на откуп машине, даже самой умной, право вершить суд и закон, здравоохранение и, упаси бог, просвещение и образование. При этом моя позиция заключается не в попытке остановить прогресс, а в осознании безальтернативности принятия ценностных оснований как фундамента государственной политики и экономического развития.
Вы согласны с популярной доктриной, согласно которой эпоха глобализации подходит к концу и что мир движется в сторону разделения на макрорегионы? В какой мере общность ценностей может влиять на их формирование и взаимодействие друг с другом, в том числе применительно к БРИКС?
Конечно, это не истинав последней инстанции, но многое действительно говорит о том, что на смену глобализму приходит разделение мира на макрорегионы. Хотя разделить человечество какими-то непроницаемыми стенами невозможно.
Я также согласен с тем, что наряду с факторами, связанными с экономикой, географией, историей, формирование таких макрорегионов в значительной мере будет определяться общностью культуры, ценностей. Религиозных в том числе.
Конечно, это справедливо и для БРИКС, где собран весь спектр мировых религий – ислам, христианство, буддизм, индуизм. В каждой из них ключевой ценностью является жизнь человека, мирное сосуществование людей. И в этом смысле приверженность религиозной традиции, общность заложенных в ней ценностей – одно из объединяющих начал даже для столь непохожих друг на друга стран.
Другой базис – общая историческая память. Например, для большей части стран постсоветского пространства это память о Великой Отечественной войне и одержанной в ней Победе.
Для стран Латинской Америки, Африки таким историческим «клеем» является память о колониальном прошлом. И это тоже основа для объединения этих стран не по принципу «против кого-то», но по принципу «против чего-то». А именно: против утраты суверенитета над своими ресурсами, возможности стабильно и мирно развиваться, права принятия самостоятельных решений. В этом контексте добрая память о Советском Союзе, который последовательно выступал на стороне этих стран в их антиколониальной борьбе, сегодня проецируется на Россию.
Россия может стать ядром одного из таких макрорегионов?
Сегодня Россия позиционирует себя в рамках БРИКС, хотя потенциал для превращения в ядро одного из мировых макрорегионов у страны, конечно, есть. Особенно с учетом наших ресурсов, географии, истории, потенциала населения. Это возможно, несмотря на все существующие сложности, ошибки и проблемы, усугубляемые тем военным и геополитическим противостоянием, в которое мы сейчас вовлечены.
Не берусь ничего предсказывать, но самостоятельность, стремление к обеспечению интересов своего народа, людей и стран, которые с нами сотрудничают, позволяют России претендовать на роль такого ядра. Что может быть внутри такого макрорегиона, кто станет его участником, как будут выстроены внутренние цепочки формирования добавочного продукта и прочее, покажет ближайшее будущее.
