Является ли основанная на азиатских ценностях и примате общественного над частным китайская экономическая модель более конкурентоспособной, чем западная – либеральная и индивидуалистическая? Чем закончится их соревнование для всего мира? Этими вопросами задается известный российский экономист Владимир Попов в своей недавно вышедшей книге «Китайская модель. Почему Китай раньше отставал от Запада, а теперь его обгоняет». С разрешения выпустившего книгу издательства Fortiss Press журнал BRICS Business Magazine перепечатывает одну из глав. Она о том, что будет с миром, если Китай, так стремительно шагнувший из третьего мира в первый, продолжит развиваться прежними темпами.
«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им никогда не сойтись». С тех пор как Редьярд Киплинг написал эти слова, они широко цитировались и обсуждались. Более скромный вопрос: отличается ли сегодня китайская экономическая модель радикально от западной, действительно ли она обладает волшебными свойствами, позволяющими расти в условиях мировых рецессий и пандемий, или это происходит просто по счастливой случайности?
Разумеется, китайская экономика больше не является ни централизованно планируемой, ни государственной. Доминирующая роль сегодня принадлежит частному сектору: 75% ВВП производится на негосударственных предприятиях, включая акционерные общества, партнерства и индивидуальные частные предприятия, которые мало чем отличаются от своих западных аналогов.
Однако и отличия от западной экономической модели не менее существенны:
В общем, вроде бы и не такие кардинальные различия с западными странами, особенно с европейскими, но, если сложить все вместе и принять во внимание вектор развития, получается другая модель.
«У нас на Западе есть выбор, – писал Анатоль Калецкий (известный экономический обозреватель, руководитель The Institute for New Economic Thinking. – Прим. BRICS Business Magazine) в The Times в 2010 году. – Либо мы признаем аргумент, что Китай за 5 тыс. лет зафиксированной человеческой истории был гораздо более успешной и устойчивой культурой, чем Америка или Западная Европа, и теперь восстанавливает свою естественную позицию глобального лидера. Или мы перестанем отрицать соперничество между китайской и западной моделями и начнем серьезно думать о том, как можно реформировать западный капитализм, чтобы иметь больше шансов на победу».
<…>
Предсказания о грядущем крахе китайской экономической модели и политической системы ни в коем случае не являются дефицитными. Проблема с такими предсказаниями в том, что они делались и 20, и 40 лет назад, так что у любого наблюдавшего за китайским ростом достаточно долго невольно
возникает впечатление не просто дежавю и даже не повторяющихся криков «волки-волки», а «гуйчжоуского осла, исчерпавшего все трюки».
Это старая китайская притча: в провинции Гуйчжоу раньше не было ослов, и, когда первого привезенного осла отпустили погулять в горы, он встретился там с тигром. Тигр никогда раньше не видел осла, он показался ему большим и громогласным, так что поначалу он даже боялся подойти к нему. Но затем, все-таки подойдя поближе, обнаружил, что осел только и умеет что лягаться. Несколько раз легко увернувшись от его копыт, тигр затем его с удовольствием съел. Так что теперь говорят «гуйчжоуский осел исчерпал свои трюки».
<…>
В 2004 году в журнале Foreign Affairs была опубликована статья руководителя Shell China Джорджа Гилбоя «Миф за фасадом китайского чуда». Вывод статьи: Китай не станет серьезным конкурентом США в ближайшем и даже в отдаленном будущем, так как сильно отстает от Кореи и Японии периода 20‑летней и 30‑летней давности соответственно по доле наукоемких изделий в экспорте, по затратам на НИОКР, по доле наукоемких изделий, производимых отечественными, а не иностранными производителями, и т. д. В Китае происходит бурный рост без развития, технологически он еще долго будет сильно отставать от США и не способен конкурировать с США.
Действительно, в 2002 году 55% всего китайского экспорта и 75% экспорта компьютеров и частей к ним пришлись на иностранные компании, действующие в Китае. Доля расходов на НИОКР в ВВП Китая была тогда всего 1% против 2,5–3% в Корее и Японии. А по числу научных работников в расчете на 1 миллион населения Китай почти в пять раз отставал от Кореи и в восемь раз от Японии. Говорили, что китайский экспорт по своей структуре менее «продвинут», чем экспорт стран с аналогичным уровнем развития. Маер Йорг и Адриан Вуд, например, в результате межстрановых сопоставлений заключили, что доля изделий, для изготовления которых требуются большие затраты квалифицированного труда, в китайском экспорте в 1990 году должна была составлять 40% (исходя из уровня 342 ВВП на душу населения) против 33% в действительности.
Теперь, 20 лет спустя, уже никто и не вспоминает про эти предсказания. Теперь чаще приходится слышать, что китайская модель хороша лишь для догоняющего развития, но не для прорывов на острие технического прогресса. Для нововведений нужна свобода личности, права человека, конкурентная среда и прочие либеральные ценности. Однако бумага, книгопечатание, компас, порох, фарфор, шелк – все это было изобретено в Китае задолго до капитализма и демократии. Да и успешный технический прогресс и высокие темпы экономического роста в СССР в 1950‑е годы не согласуются с представлением о том, что свобода личности и свободное предпринимательство являются предпосылками успешного роста.
В 1960–1980‑е годы в СССР было больше свободы, чем в 1950‑е, но рост был меньше. А уж в 1990‑е годы свобода личности, предпринимательство и поток идей действительно процветали, но это был период экономического спада. Фундаментальные исследования пришли в упадок, практически остановились прикладные исследования предприятий, в наукоемких отраслях произошел резкий спад, доля машин и оборудования в экспорте упала.
По всем показателям патентной активности Китай уже сейчас впереди США. В 2021 году Китай выдал почти 700 тыс. патентов, больше, чем США (327 тыс.), Япония (184 тыс.) и Южная Корея (146 тыс.), вместе взятые. А всего на эти четыре страны приходится 84% всех патентов, выданных в мире. На Россию, кстати, приходится 2% (24 тыс. патентов). Ну и как уже говорилось во вступлении, на Китай приходится больше половины всех первоклассных научных статей (тех, которые входят в 1% самых цитируемых) в 8 из 14 областей естественных и технических наук.
Китай тратит на НИОКР 2,4% ВВП (2023), а в абсолютном выражении – почти столько же, сколько и США (620 млрд и 710 млрд долларов соответственно), доля высокотехнологичных изделий в его экспорте растет так, что теперь США и другие западные страны вводят ограничения на экспортируемые из Китая 5G-технологии, электромобили и TikTok.
<…>
Если китайская модель останется такой же конкурентоспособной, как и сейчас, весьма вероятно, что если не все, то как минимум многие развивающиеся страны попытаются следовать китайским рецептам. Сегодня, в XXI веке, подъем Китая может сделать основанную на дирижизме модель догоняющего развития не только привлекательной, но и легитимной, что может создать новый международный экономический климат, благоприятствующий такому догоняющему развитию. Мы вполне можем стать свидетелями триумфального шествия китайской модели на Юге. Не все развивающиеся страны обладают таким же институциональным потенциалом, как Китай, – необходимым компонентом успешной незападной модели роста,
но многие из них обладают им, а те, у кого его нет, в конечном итоге будут вынуждены двигаться в направлении ограничения неравенства и укрепления институционального потенциала.
Торговый протекционизм, промышленная политика, занижение обменного курса посредством накопления валютных резервов, контроль над международными потоками капитала (не только краткосрочного, но и прямых иностранных инвестиций) могут стать приемлемыми и законными инструментами догоняющего развития. Могут появиться и новый режим защиты прав интеллектуальной собственности и передачи технологий, новые правила международной торговли энергией и ресурсами, новые правила международной миграции, новые соглашения о сокращении выбросов загрязняющих веществ (пересмотр Киотского протокола) и т. д. На повестке дня будет глубокая реформа мирового экономического порядка и международных отношений, включая отказ от основанной на долларе валютной системы. Могут произойти настоящая демократизация международных экономических отношений и создание более благоприятных условий для экономического развития Глобального Юга. Результатом может стать преодоление разрыва между богатыми и бедными, Западом и развивающимися странами.
Кроме того, радикально могут измениться и принципы политических отношений между государствами, и международное право. Упомянутый «пекинский консенсус», возможно, еще не является строгим термином, но ясно, что китайский подход к международной политике (без вмешательства во внутренние дела, без военных интервенций, санкций и торговых эмбарго) предоставляет развивающемуся миру реальную альтернативу. Новые правила международных отношений могут, во‑первых, ограничить применение силы только случаями серьезных нарушений неполитических прав (например, массовые репрессии, голод, этническое насилие и т. д.), запретить применение силы только ради «установления демократии» и, во‑вторых, запретить одностороннее военное вмешательство (без согласия ООН).
Как уже говорилось, успех Китая не ограничивается недавним (с 1979 года или даже с 1949 года) впечатляющим ростом ВВП на душу населения. Другим мерилом успеха является способность стать самой густонаселенной страной на планете и сохранить этот статус даже тогда, когда страна отставала от Запада по ВВП на душу населения (1500–1950). По интегральным критериям (общему ВВП) Китай сегодня является самой успешной страной мира. С этой долгосрочной точки зрения исключительный успех Китая до «опиумных войн» (середина XIX века) и после Освобождения (1949) обусловлен институциональной преемственностью – способностью двигаться по эволюционному пути, не разрушая традиционные коллективистские структуры («азиатские ценности»).
<…>
«Азиатские ценности», как говорилось, могут оказаться более привлекательными для других стран, чем протестантская «свобода личности с правами человека». Все-таки китайской цивилизации уже 5 тыс. лет, и только она одна сохранила непрерывную преемственность и не сошла с дистанции, как другие. Открывшееся же у Китая в последние 75 лет второе дыхание заставляет рассматривать отставание в XIX – первой половине XX века как «временные трудности роста».
Да, если рост неравенства продолжится и потенциал китайского государства будет ослабевать, то Китай превратится в «нормальную» развивающуюся страну. В этом случае быстрый рост Китая закончится, и больше не будет вопроса о том, что такого особенного в китайской экономической модели. Но если успешное догоняющее развитие Китая продолжится, то это может стать поворотным моментом.
В общем, похоже, именно сегодня, на наших глазах и на протяжении жизни нынешних поколений, происходит выбор сценариев развития на многие десятилетия, если не века, вперед. По мере того как позиции Запада слабеют почти повсеместно, а восточноазиатская модель демонстрирует все большую конкурентоспособность, элита развитых стран может постепенно мирно принять «азиатские ценности» и коллективистскую модель, которая таким образом распространится на весь мир, включая США. В самих западных странах тогда к власти могут прийти правительства, которые будут склонны ограничивать права человека ради сохранения позиций в конкурентной борьбе и технологической гонке.
Но возможна и реакция отторжения: Запад может двинуться в сторону автаркии, отвернуться от левых партий в пользу правонационалистических и даже профашистских, которые не менее социально ориентированы, чем левые, но более привержены антиглобалистской программе.
Либеральная идея – гарантии «неотъемлемых» прав всем людям без различия пола, расы, национальности, вероисповедания – считается одной из двух великих идей XX века, и, возможно, не только XX века, но и всей человеческой истории наряду с коммунистической идеей всемирного братства всех людей труда. Либералы считают свободу самоцелью, тогда как приверженцы «азиатских ценностей» и коммунисты считают, что самоцелью свобода быть не может, всегда можно спросить: «Свобода для чего?» Свобода – лишь средство для достижения полного всестороннего развития личности в обществе.
Николай Шмелев, один из «прорабов перестройки», статьями которого зачитывалась вся страна в конце 80‑х годов прошлого века, считал это фундаментальной идеей: человечество нужно человеку больше, чем человек человечеству. Не было бы Шекспира, Лютера, Ньютона, другие бы сделали то, что они, разве что чуть позже и, может быть, не так хорошо, но, может быть, даже и лучше. А без других людей жизнь одного человека бессмысленна.
