Бессмертные

Width 250px opening ru fmt

Время мстит всем. Не так много людей за пределами Франции способны объяснить, что такое Июльская монархия, но большинство хотя бы слышало о Викторе Гюго, опубликовавшем свой «Собор Парижской богоматери» как раз в этот период.

Политики, полководцы, общественные деятели – творцы истории всех мастей и рангов – довольно часто не выдерживают проверки и оказываются забыты. Благосклонным время бывает к единицам, и среди них проще найти писателей, чем правителей. Так получилось, что художники рассказывают о своих странах и эпохах точнее и полнее, чем кто бы то ни было другой.

BRICS Business Magazine составил список писателей, архитекторов и режиссеров, ставших культурными посланниками развивающегося мира. Их книги опубликованы, их фильмы показаны в сотнях стран, их постройки стоят на пяти континентах, они – обладатели фундаментально важных наград. Нельзя утверждать, но можно предположить, что их имена не будут стерты. Они уже попали в историю.

ПИСАТЕЛИ

МО ЯНЬ

КИТАЙ

Лауреат Нобелевской премии 2012 года за «его галлюцинаторный реализм, который объединяет народные сказки с историей и современностью». Китайский язык. Его произведения переведены на более чем 20 языков, включая вьетнамский, голландский, корейский, норвежский и японский.

Книга 4, глава 36

Сыма Ку печально вздохнул, в душе у него поднималась жалость. Все же этот человек был ему верным, преданным старшим братом, в трудную минуту всегда держал его сторону, хотя нередко и нес всякую чушь. Сыма Ку вспомнил, как много лет назад, еще подростком, отправился со старшим братом в город взыскивать долги. Они шли мимо «переулка помады», и тут брата увлекла за собой целая толпа размалеванных девиц. Когда он снова появился, в кошеле у него было хоть шаром покати. «Братишка, – попросил он тогда, – вернемся домой, отцу скажем, что по дороге разбойники напали». А в другой раз, когда на праздник середины осени брат напился и пошел по бабам, его раздели догола и подвесили на большом рожковом дереве. «Брат, спасай скорей своего старшего, сними меня отсюда!» – кричал он, а у самого голова вся в крови. При этом на вопрос: «Что случилось, брат?» – этот юморист ответил: «Понимаешь, братишка, маленькой голове всласть, а большую на плаху класть».

Ноги у Сыма Тина подгибались, он даже стоять не мог, и тут к нему обратился один из деревенских ганьбу:

– А ну отвечай, Сыма Тин, где ценности Фушэнтана зарыты? Не скажешь, той же дорожкой, что и брат твой, отправишься!

– Какие ценности, нету никаких ценностей! Еще когда землю перераспределяли, все вокруг на три чи перекопали! – завопил Сыма Тин.

– Перестань скулить, брат, – бросил Сыма Ку.

– Из-за тебя все мои беды, сволота! – накинулся на него Сыма Тин.

Сыма Ку лишь горько усмехнулся и покачал головой.

– Что вы тут развели! Быстро убрать его! Никаких инструкций не соблюдаете, – приструнил ганьбу чиновник из госбезопасности, держа руку на «маузере» в кобуре.

– Да мы подумали – а ну как заодно получится выжать из него что-нибудь! – оправдывался тот, уволакивая Сыма Тина.

Ответственный за казнь поднял красный флажок и заорал:

– …Товсь!

Стрелки прицелились, ожидая последней команды. Сыма Ку смотрел прямо в черные дула винтовок, на лице у него застыла ледяная ухмылка. Над дамбой полыхнуло красным, в воздухе заблагоухало запахом женщины, и он воскликнул:

– Славная все же вещь – женщины!..

Грохнул залп. Голову Сыма Ку разнесло, как тыкву-горлянку, и красно-белое месиво разлетелось во все стороны. Тело на секунду застыло и рухнуло грудью на землю.

Тут, словно в кульминационный момент пьесы, со стороны дамбы к телу Сыма Ку пробилась Цуй Фэнсянь, вдовушка из деревни Шакоуцзыцунь. Она была в красной бархатной куртке, в зеленых бархатных штанах и с золотисто-желтыми шелковыми цветами в волосах. Я думал, она бросится на тело Сыма Ку и разразится рыданиями, но этого не случилось. Может, увидела разлетевшуюся голову и духу не хватило. Вынула из-за пазухи ножницы – вот-вот вонзит их себе в грудь, чтобы умереть вместе с ним. Как бы не так. На глазах у всех она вонзила их в грудь мертвеца. Потом закрыла лицо руками и с рыданиями, спотыкаясь и пошатываясь, побрела прочь.

Все, кто видел это, так и застыли. Последние, совсем не возвышенные и не героические, слова Сыма Ку шаловливо проникли в сердца людей и шевелились там, подзуживая, маленькими червячками: «Хм, женщины – славная вещь?», «Возможно, они и славная вещь», «Спору нет, женщины – славная вещь, но, если разобраться, они и не вещь вовсе».

Сатирический роман «Большая грудь, широкий зад»

Издательство «Амфора», 2013

Перевод Игоря Егорова

МАРИО ВАРГАС ЛЬОСА

ПЕРУ

Лауреат Нобелевской премии 2010 года «за изображение структуры власти и яркие картины человеческого сопротивления, восстания и поражения». Испанский язык. Его произведения переведены на более чем 40 языков, включая арабский, китайский, французский, хорватский и шведский.

Глава IX

Не раз за полтора года, проведенные в Германии, Роджер спрашивал себя, не совершил ли ошибку. Да нет, скорее наоборот – поначалу события подтверждали его правоту: германское правительство обнародовало декларацию, почти целиком написанную им, Роджером Кейсментом, где заявляло, что поддерживает идею независимости Ирландии и намерено оказывать ирландцам помощь в их стремлении вернуть себе суверенность, растоптанную Британской империей. Но затем, подолгу ожидая, когда его примет тот или иной берлинский чиновник, вспоминая невыполненные обещания, свои хвори и недуги, неудачи с Ирландской бригадой, он невольно начинал сомневаться.

Он чувствовал сейчас, что сердце его бьется учащенно, как всякий раз, когда ему вспоминались те стылые, вьюжные дни, когда удалось наконец обратиться к двум тысячам двумстам ирландских военнопленных, содержавшихся в лагере Лимбург. Произнося фразы, обкатанные в голове за много месяцев, он осторожно повторял, что речь ни в коем случае не идет и не может идти «о переходе на сторону врага». Ирландская бригада не станет частью рейхсвера. Это будет отдельное воинское подразделение, укомплектованное собственными офицерами, и сражаться за независимость своей родины против ее захватчиков и угнетателей она будет «не в составе» германских вооруженных сил, хотя и вместе с ними. И сильней всего терзало его душу не то, что из двух с лишним тысяч военнопленных записались в бригаду чуть более пятидесяти. Больнее была та откровенная враждебность, с которой встретили ирландцы его предложение, их ропот, сменившийся выкриками «предатель», «изменник», «продажная тварь», с презрением и ненавистью брошенными ему в лицо, плевки, а потом, при очередной, третьей попытке убедить их – и неприкрытая агрессия. (Попытке – ибо уже первые его слова потонули в пронзительном свисте и залпе брани.) И еще – то унижение, которое он испытал, когда солдаты лагерной охраны, спасая от побоев, а может быть, и от расправы, бегом уволокли его прочь.

Какой непростительно легкомысленной наивностью со стороны Роджера было надеяться, что пленные ирландцы вступят в эту бригаду, экипированную, обмундированную – при том, что эскизы форменной одежды сделал он сам – и снабжаемую германской армией, которая еще совсем недавно воевала с ними, травила их ядовитыми газами в траншеях, которая перебила, ранила, искалечила стольких однополчан, а теперь держит их всех за колючей проволокой. Роджеру Кейсменту следовало быть более гибким, полнее осознавать все обстоятельства и, памятуя всю меру их страданий и потерь, не держать на ирландцев зла. Но слишком уж тяжким и неожиданным оказалось для него столкновение с действительностью. И удар, потрясший душу, немедленно отозвался в теле – он надолго слег в сильнейшей горячке.

И, вероятно, не выжил бы, если бы ласковая преданность, с которой относился к нему капитан Роберт Монтейт, не оказалась каким-то целительным бальзамом. И не допуская – или, по крайней мере, не подавая виду, – что встречавшиеся на каждом шагу трудности и разочарования могут поколебать его убежденность в том, что выношенный Роджером замысел будет непременно воплощен в жизнь, а Ирландская бригада примет в свои ряды большую часть военнопленных, капитан с жаром и увлечением муштровал полсотни добровольцев на пустыре, выделенном для этой цели в Цоссене под Берлином. И даже сумел завербовать еще нескольких человек. Все они, включая Монтейта, носили мундиры, сшитые по эскизам Кейсмента. Жили в палатках, совершали переходы и марш-броски, отрабатывали строевые приемы, стреляли из винтовок и пистолетов – правда, холостыми патронами. Капитан установил жесткую дисциплину и требовал, чтобы в дополнение к ежедневным занятиям Роджер проводил с волонтерами постоянные беседы, рассказывая про историю Ирландии, ее культуру, ее своеобразие и самобытность и про те перспективы, которые откроются ей после обретения независимости.

«Сон кельта. Документальный роман»

Издательство «Иностранка», 2012

Перевод Александра Богдановского

ОРХАН ПАМУК

ТУРЦИЯ

Лауреат Нобелевской премии 2006 года, «который в поисках меланхоличной души родного города нашел новые символы для столкновения и переплетения культур». Турецкий язык. Его произведения переведены на 60 языков, включая армянский, баскский, вьетнамский, китайский, хинди и эстонский.

63 Колонка светских сплетен

Страна неуклонно подвигалась к гражданской войне. На улицах рвались бомбы, происходили перестрелки. Желающих ходить по вечерам в кино почти не стало, и это нанесло серьезный удар по индустрии грез. Бар «Копирка», как и другие киношные заведения, был по-прежнему полон народу, но, поскольку зрители теперь боялись высунуть нос по вечерам, все тамошние завсегдатаи сидели без хорошей работы и снимались либо в рекламе, либо в эротике, либо в боевиках, на которые возник спрос. Крупные продюсеры не вкладывали деньги в такие фильмы, которые мы с удовольствием смотрели в летних кинотеатрах два года назад, поэтому я чувствовал, как растет мой вес в глазах компании из «Копирки», где я в те дни старался бывать крайне редко, – ведь я, богатый любитель кино, вкладывал деньги в «Лимон-фильм». Как-то вечером, придя по настоятельной просьбе Феридуна, я заметил, что народу там больше обычного, и, как сказал мне кто-то, теперь «весь Йешильчам пьет здесь», а от застоя кинопроизводства выигрывают только такие вот кинобары.

Тем вечером я сам пил с понурыми киношниками до утра. Помню, в конце ночи мы мило беседовали с Тахиром Таном, приехавшим тогда ради Фюсун в Тарабью. Еще я познакомился с молодой симпатичной актрисой по имени Папатья, и под утро мы с ней, по ее же словам, «окончательно подружились». Папатья, несколько лет назад игравшая маленьких девочек, которых все несправедливо обижали и которые торговали симитами, чтобы ухаживать за слепой матерью, или терпели издевательства мачех (в исполнении моей приятельницы Коварной Сюхендан), сейчас, как и все, жаловалась, что не может осуществить мечты, почти не снимается и вынуждена озвучивать эротику. Ей, конечно, хотелось заручиться моей поддержкой. Якобы был какой-то сценарий, который нравился и Феридуну, и, чтобы сняться в фильме, требовалось вмешательство влиятельного человека. С пьяных глаз мне показалось, что Феридун к ней неравнодушен и между ними, как тогда выражались в глянцевых журналах, «духовная близость»; более того, я с изумлением заметил, что Феридун ревнует Папатью ко мне. Под утро мы втроем вышли из «Копирки» и направились по темным переулкам, мимо темных домов, на стены которых мочились пьяницы, к дому Папатьи в Джихангире, где та жила со своей матерью, дешевой ресторанной певичкой. За нами по холоду неотступно следовали грозные собаки, я предоставил провожать Папатью до дома Феридуну, а сам вернулся в Нишанташи.

В те пьяные ночи на грани реальности я с болью думал, что молодость давно прошла и, хотя мне еще и не исполнилось тридцати пяти лет, жизнь приобрела окончательную форму и у меня не будет больше счастья. Наверное, так рассуждает любой турецкий мужчина. Я пытался утешать себя, полагая, будто причина грустных мыслей и того, что каждый новый день кажется мне все хуже и мрачнее, хотя во мне жила сильная потребность любить и быть любимым, – в окружающей меня жизни: постоянно транслировали новости о заказных убийствах, бесконечных перестрелках, о дороговизне и банкротствах.

А иногда мне казалось, что несчастье минует, потому что, бывая по вечерам в Чукурджуме, я видел Фюсун, говорил с ней, забирал с обеденного стола и из дома Кескинов вещи, которые потом, в Нишанташи, напоминали о ней. На ложки и вилки, которые я брал у Кескинов, которыми пользовалась Фюсун, я смотрел как на картину. Или как на фотографию незабываемо прекрасного события.

Бывало, у меня появлялось чувство, что мне лучше жить где-нибудь в другом месте, но от этой мысли делалось вновь нестерпимо больно, и я всеми силами пытался отвлечься. Однако, встречаясь с Заимом и узнавая от него последние сплетни, приходил к выводу, что, отдалившись от скучной жизни богатых друзей, не слишком много потерял.

Заиму все не давало покоя, что Мехмед с Нурджихан после года встреч так еще и не «пошли до конца». Они говорили, что хотят пожениться. Эта новость была главной. Хотя все, включая Мехмеда, знали, что в Париже Нурджихан крутила романы с французами, она, по словам Заима, была преисполнена решимости не отдаваться ему до свадьбы. Сама Нурджихан шутила по этому поводу и говорила, что в мусульманской стране залогом долгого, счастливого и спокойного супружества служит не богатство, а отсутствие физической близости до свадьбы. Похоже, это нравилось и Мехмеду. Оба наперебой говорили о мудрых изречениях предков, рассуждали о красоте османской музыки, о тонком и простом мастерстве старинных мастеров из дервишей. Однако, по словам Заима, высший свет не считал Мехмеда с Нурджихан ни набожными, ни традиционными за их увлечение османской культурой, а все потому, что они напивались чуть ли не на каждом приеме. Подчас оба едва стояли на ногах, но ни один из них не переставал обращаться с другим вежливо и заботливо, о чем с уважением отметил Заим. Пьяный Мехмед воодушевленно говорил, что пьет не то вино, которое известно по старинным стихам, и не винный нектар, воспетый в поэзии, а самое обычное и обязательно читал строки из Недима и Физули, – никто, правда, не знал, точно ли он их воспроизводил; затем, пристально глядя на Нурджихан, поднимал бокал за любовь Аллаха. Окружающие воспринимали столь дерзкие выходки без недовольства, нередко даже с уважением, потому что, как уверял Заим, после расторжения нашей помолвки с Сибель девушек из высшего общества не на шутку встревожил ветер изменчивости. Было понятно, что наша история стала поучительным примером для всех и назиданием не слишком доверять мужчинам. Поговаривали, будто матери, у которых были на выданье дочери, советовали им в те годы быть очень осторожными, и виной тому оказалась моя с Сибель несостоявшаяся свадьба. Стамбульский свет – такой хрупкий мирок, где, как в маленькой семье, все смотрят друг на друга и о каждом знают почти все.

Любовный роман «Музей невинности»

Издательство «Амфора», 2009

Перевод Аполлинарии Аврутиной

ДЖОН МАКСВЕЛЛ КУТЗЕЕ

ЮАР

Лауреат Нобелевской премии 2003 года, «в бесчисленных вариациях он показывает неожиданную сопричастность постороннего». Английский язык. Его произведения переведены на 49 языков, включая итальянский, немецкий, португальский, словенский и французский.

13. О теле

Мы говорим о собаке с больной лапой или о птице со сломанным крылом. Но ни собака, ни птица не думают о себе в таких выражениях. Собака, пытающаяся сделать шаг, думает просто «Мне больно», птица, пытающаяся взлететь, думает просто «У меня не получается».

С нами, похоже, все иначе. Тот факт, что существуют такие обычные обороты речи, как «моя нога», «мой глаз», «мой мозг» и даже «мое тело», предполагает с нашей стороны веру в некую нематериальную, возможно, даже вымышленную, сущность, которая по отношению к «частям» тела и даже к целому телу является владельцем, то есть обладает этими «частями» или целым телом. Или же существование таких оборотов речи показывает, что язык не может найти точку опоры, не может сдвинуться с места, пока не расщепит единство познания.

Сегодня мне приснился дурной сон, я потом записал его. Мне снилось, будто я умер и к вратам забвения меня провожает молодая женщина. Что я не стал записывать, так это вопрос, который пришел мне в голову в процессе письма: Неужели это она?

А зачем мне на него в суд подавать?

Открой глаза. Он не имеет права вытворять с тобой, что вздумается. Он не имеет права делать тебя объектом своих грязных фантазий, а потом выгодно продавать эти фантазии. Также он не имеет права брать твои слова и публиковать их без твоего согласия. Это плагиат. Это хуже плагиата. У тебя есть индивидуальность, которая принадлежит тебе одной. С определенной точки зрения твоя индивидуальность – самое ценное твое достояние, и ты имеешь право его защищать. Причем энергично.

Разные части тела катектированы в разной степени. Если с моего тела удалят опухоль и принесут мне ее на хирургическом подносе в качестве «вашей опухоли», я почувствую шок по отношению к объекту, который в определенном смысле мне принадлежал, но которого я лишился, и обрадуюсь избавлению от него; тогда как если мне отрежут руку, я при виде ее, без сомнения, буду остро чувствовать горе.

К остриженным волосам, ногтям и так далее человек ничего не чувствует, поскольку потери такого рода регулярно восполняются.

С зубами дела обстоят более загадочно. Зубы «у меня» во рту – «мои» зубы, часть «меня», однако мои чувства к ним не такие сокровенные, как, скажем, к моим губам. Они не более, но и не менее «мои», чем металлические или фарфоровые протезы у меня во рту, ручная работа стоматологов, имен которых я уже и не помню. Я чувствую, что я – владелец или опекун своих зубов, а не что зубы – часть меня. Если бы у меня вырвали гнилой зуб и продемонстрировали его мне, я бы не слишком горевал, хотя мое тело («я») никогда не сможет вырастить новый зуб.

Эти мысли о теле появляются не как абстракция, а в связи с конкретным

Эта молодая женщина, отказывающаяся называть меня по имени и упорно величающая Senor'oм – пожалуй, вкладывая в это слово намек не только на происхождение, но и на положение, – неужели именно она назначена мне в проводники, в проводники к смерти? Если это так, что за странный, что за

Не глупи, Алан. Он не станет давать мне на печать свои фантазии, если они у него и правда обо мне.

Почему же не станет? Может, для него в этом и есть кайф: заставить женщину читать фантазии о ней же. А что, вполне логично. Этакий извращенный способ получить власть над женщиной, когда трахаться больше не можешь.

человеком, неким безымянным X. В день своей смерти, утром, X почистил зубы, позаботился о них с усердием, которое каждый усваивает еще в детстве. X начал новый день с умывания, но умер еще до заката. Его душа воспарила, оставив тело, уже ни на что не годное, хуже, чем ни на что не годное, поскольку вскоре оно начало бы разлагаться и стало бы угрозой здоровью окружающих. Частью этого мертвого тела был полный комплект зубов, которые X почистил утром, зубов, которые также умерли, в том смысле, что кровь перестала циркулировать через их корни, однако – вот парадокс! – зубы не начали разлагаться, когда тело остыло и бактерии, обитавшие во рту, тоже остыли и погибли.

Если бы X похоронили, части «его» тела, которые жили наиболее напряженно, которые в наибольшей степени являлись «им», сгнили бы, в то время как «его» зубы, которые, как X, вероятно, ощущал, находились на его попечении и были вверены его заботам, но не более того, – зубы сохранялись бы еще очень долго. Но, конечно, X был не похоронен, а кремирован; а люди, строившие печь, его поглотившую, позаботились о достаточном жаре, жаре, способном все превратить в пепел, даже кости, даже зубы. Даже зубы.

нелепый выбор! С другой стороны, быть может, такова природа смерти – шокировать нас нелепостью всего, с нею связанного, вплоть до мельчайших деталей.

Давай, Алан, продолжай в том же духе! По-твоему, я должна напялить школьную форму и явиться в суд, как эдакое воплощение юной невинности, которую мужские фантазии в краску вгоняют? Мне в марте тридцать стукнет. Я фигурировала в фантазиях очень и очень многих мужчин.

«Дневник плохого года»

Издательство «АСТ», 2011

Перевод Юлии Фокиной

ГАО СИНЦЗЯНЬ

КИТАЙ

Лауреат Нобелевской премии 2000 года. «Произведения вселенского значения, отмеченные горечью за положение человека в современном мире». Китайский язык. Его произведения переведены на более чем 30 языков, включая английский, португальский, русский, французский и шведский.

На другой год после замужества, нет, еще годом позже, а впрочем, неважно, ты пришла навестить бабушку и заглянула к моим. Ты хотела повидаться со мной, думая, что я приехал на праздники, но я тогда не смог выбраться, у нас близился срок сдачи плотины, я не мог уехать. Помню, перед распределением в институте ты написала мне, что есть возможность остаться в городе, но ты готова поехать и в деревню. «Как прекрасно, когда струи дождя заливают лицо и ты ощущаешь на губах его сладость» – мне почему-то запомнилась эта фраза. Я ответил тебе, поезжай туда, где ты нужна своей стране, и тогда тебе не будут страшны ни ветры гор, ни холод севера. Я отвечал с ходу, не утруждая себя размышлением. Почему я не задумался тогда над тем, что таилось между строк твоего письма? Трудно сказать, я был увлечен работой, а жениться, конечно, еще не собирался. Но оказалось, что это твое письмо – последнее. Вскоре сестра сообщила, что ты вышла замуж.

Ты приходила к нам после праздника Весны, наши семьи уже разъехались из старого двора. Рассказывала сестре, что распределилась в северо-западный район, где под ветрами гор – ты употребила именно эти слова – работала на стройке нового города. Ты очень любила сына, хвалила мужа, но тебе хотелось увидеться со мной. Ты плакала, вспоминая ту нашу встречу на майские праздники, и говорила, что не можешь забыть ее. Ты не хотела выходить замуж, но он умолял, ходил по пятам. Когда, получив мое письмо, ты решила ехать на северо-запад, он сказал, что последует за тобой. И ты согласилась, то была не столько любовь, сколько жалость. А он любил тебя страстно, самозабвенно, ты была ему заботливой женой, но не могла забыть наше детство и нашу юность. Сестра плакала, обняв тебя. Как тяжело вспоминать… разбередило душу… Меж нами не было никогда сильного чувства, мы не говорили друг другу слов любви. Быть может, оттого, что нас связывала давняя дружба? С того майского дня томило и тревожило какое-то смутное чувство, мы сами не понимали себя.

Помню, мы как-то ходили в кино. Вообще я купил билет для сестры, но она где-то запропастилась, опаздывала, и я пригласил тебя. Когда мы, запыхавшись, вбежали в зал, фильм уже шел. В темноте я случайно коснулся твоего плеча, и ты не отстранилась. Я сидел, оглушенный стуком собственного сердца, не помня себя, не понимая, что происходит на экране. Так мы сидели, соприкасаясь плечами, пока не вспыхнул свет. Мы вышли из кинотеатра молча и молчали до самого дома.

Помнишь, как однажды я зашел, когда ты стирала в дальней комнате, бабушки не было дома. Я хотел сразу уйти, но ты крикнула, что скоро кончишь.

– Возьми, полистай пока Пушкина, там, на столе.

Немного нервничая, я пробегал глазами строки пронзительной пушкинской лирики, а из-за стены доносился плеск воды, стук мыла. Я был тронут твоим доверием и боялся сделать лишнее движение. Вскоре ты появилась растрепанная, с влажными волосами. Вылив из таза воду, уселась напротив, стала причесываться. Набравшись храбрости, я снял с расчески твой волосок – тонкий, почти прозрачный, какой-то белесый, не такой, как остальные в черной косе. Я стал накручивать его на палец, а ты раскраснелась, пряча едва заметную улыбку, глаза твои лучились. Порывисто поднявшись, ты вдруг спросила:

– Хочешь кукурузы?

Я кивнул. Ты достала из котла отливавший глянцем початок. Сняв с пальца волосок, вложил его в томик Пушкина. Ты сделала вид, что не заметила, но, конечно, видела. Пересев на бабушкину кровать, стоявшую поодаль, ты застыла, плотно обтянув колени юбкой. Я не помню, что говорил тогда, наверное, нес какую-нибудь чепуху, но помню, что, уходя, прихватил с собой томик Пушкина.

Я сохранил твой прозрачный волосок, но из нашей нежности не выросла любовь. Быть может, оттого, что я дорожил нашей дружбой, боялся уронить себя в твоих глазах опрометчивым поступком? А может, наша любовь созрела слишком поздно? Почему мы не смогли вовремя распознать ее?

Рассказ «Осенние цветы»

Издательство «Молодая гвардия», 1990

Перевод З. Абдрахмановой

Воле Шойинка

Нигерия

Лауреат Нобелевской премии 1986 года «за создание театра огромной культурной перспективы и поэзии». Английский язык. Его произведения переведены на более чем 50 языков, включая китайский, немецкий, русский, французский и шведский.

Ийалоджа (гневно). Элесин, я предупреждала тебя: тот, кто засеял чужое поле, рискует пожать лишь хлопоты и проклятия! Как ты посмел притвориться отцом, не посмев отправиться потом к праотцам? Кто тебя научил столь дерзостному притворству?

Невеста горестно всхлипывает, и, заметив ее, Ийалоджа еще презрительней обращается к Элесину.

Пустобрех-подорожник чванится пустоцветом, скрывая свою бесполую сущность, и мерзостно оскверняет плодородное лоно – да как ты решился на такое кощунство?

Элесин. Моя воля предала меня. Мои амулеты, мои предрешения, даже мой голос и мои заклинания не помогли мне, когда я должен был собрать все свои силы для последнего перехода. Ты видела, Ийалоджа. Ты видела, как я пытался одолеть прислужников чужака, чья тень преградила мне путь к небесным воротам, ввергнув меня в слепящую тьму, где я мгновенно заплутался, как беспомощный щенок. Мои чувства онемели, когда у меня на запястьях сомкнулись железные скрепы. Я не сумел спастись.

Ийалоджа. Ты предал нас всех, а не только себя. Мы тебе предлагали щедрые трапезы, достойные жителей иного мира, но ты предпочел земные объедки. Мы тебе говорили: ты великий охотник, львиная доля добычи – тебе; но ты скулил: я лишь пес охотника, меня привлекают отбросы и потроха. Мы ждали тебя из джунг­лей с добычей – буйволом на плечах, – но ты утверждал, что тебе по плечу убить лишь сверчка. Мы хотели, чтоб ты, раньше всех остальных, получал свою чашу искристого вина, которое выманивает из лесу духов, жаждущих урвать свою порцию до рассвета; мы готовили тебе столь хмельные напитки, что они свалили бы даже слона, но ты пьянел, лакая опивки, выдохшиеся за ночь на пиршеских столах. Мы думали, что тебе омывает ноги чистая, словно честь, предутренняя роса, но ты топтался в блевотине кошек, сожравших отравленных своим калом мышей, – у тебя хватало сил и решимости лишь на драку за гнойные помои мира.

Элесин. Хватит, о хватит, Ийалоджа!

Ийалоджа. Мы считали, что ты наш верховный вождь, что тебе видней, куда нам идти, – и куда ты привел нас, трусливый шакал? Только шакал хватает кусок, не подумав, сумеет ли он его проглотить!

Элесин. Хватит, о хватит! Мой позор – тяжкое бремя.

Ийалоджа. Нет, мое бремя тяжелей твоего.

Элесин. Оно уже почти раздавило меня.

Ийалоджа. Ты достоин жалости, но у меня ее нет.

Элесин. Я не молю о жалости. Мне нужно лишь понимание. Ибо я и сам не понимаю себя. Ты была свидетельницей моего поражения. Больше того – ты положила ему начало. Не с твоей ли помощью я вновь привязал себя к земной жизни, не ты ли помогла мне завязать роковой узел земной любви?

Ийалоджа. Вспомни – я предостерегала тебя. Если нас предупредили о наводнении, мы можем утонуть лишь по собственной воле.

Элесин. Эх, Ийалоджа, разве помогают нам предостережения, когда мы ощущаем на ладони живительную влажную плоть земли? Разве помогают нам предостережения, когда нас жжет жажда, изначально заложенная в сердце человека? Однако даже и жажда, искушающая нас растянуть миг наслаждения, может быть преодолена. А вот если вражье вмешательство растлевает волю надеждой, разрушая решения рассудка, – о, тогда человек способен предать самого себя, способен святотатственно измыслить, что козни врагов, извращающих его мир, направлялись велениями богов. Я знаю – именно эта кощунственная мысль истощила мои силы и сделала меня жалкой игрушкой в руках чужестранцев, одержимых враждою к нашим обычаям. Я вновь и вновь повторял заклинания, но мой язык бренчал, как никчемная погремушка. Я перебирал пальцами свои заветные амулеты, но влажная земля на моих ладонях гасила искры, которые должны были сжечь путы, привязывающие меня к земной жизни. Мою волю растоптали, растерли, словно плевок, подошвы враждебных нам чужаков – а все потому, что вмешательство чужестранцев святотатственно представилось мне помощью богов.

Ийалоджа. Надеюсь, оправдания облегчат твою совесть. Крыса, отринувшая закон своей жизни, прибегает на рынок и горестно причитает: «Я погибаю, спасите меня», – подобают ли такие причитания тому, кто прижизненно носит одеяние предков? «Меня преследует зверь, помогите!» – этих ли воплей мы ждем от охотника?

Элесин. Да облегчатся мои страдания прощением, о котором я молю мир!

Драма «Смерть и конюший короля»

Издательство «Панорама», 1998

Перевод Андрея Кистяковского

Надин Гордимер

ЮАР

Лауреат Нобелевской премии 1991 года, «своим великолепным эпосом она принесла огромную пользу человечеству». Английский язык. Ее произведения переведены на более чем 30 языков, включая итальянский, немецкий, румынский, финский и французский

Чтобы туда добраться, надо было идти через Крюгер-парк. Про Крюгер-парк мы знали. Это целая большущая страна зверей – слонов, львов, шакалов, гиен, бегемотов, крокодилов, самых разных зверей. До войны звери были и в нашей стране (это дедушка помнит, а мы, дети, тогда еще не родились), но бандиты перебили слонов и продали бивни, и всех оленей бандиты и наши бойцы съели. В нашей деревне был безногий – крокодил ему ноги откусил у нас в реке. Но все равно в нашей стране люди живут, а не звери. А про Крюгер-парк мы знали потому, что наши мужчины иногда уходили работать туда, куда белые люди приезжали смотреть на зверей.

Ну мы и пошли дальше. С нами были женщины и другие дети, как я, которым приходилось нести малышей на спине, когда женщины уставали. Один мужчина шел впереди – вел нас к Крюгер-парку. «Ну что, уже пришли? Ну что, уже пришли?» – спрашивала я бабушку. «Еще нет», – отвечал мужчина, когда она его спрашивала за меня. Он сказал, что идти еще долго, потому что надо обогнуть забор, а подходить к нему нельзя – убьет, не успеешь и глазом моргнуть, поджарит до угольков, точь-в-точь как провода на столбах, по которым в городах электрический свет ходит. Такой же рисунок – голову без глаз, без кожи и без волос – я и раньше видела на железном ящике в нашей благотворительной больнице, которую потом взорвали.

Когда я в следующий раз спросила, мне сказали, что мы уже час как вошли в Крюгер-парк. Но все вокруг было точно такое же, как буш, по которому мы весь день шли, и никаких зверей мы не видели, кроме обезьян и птиц, которые и вокруг деревни нашей живут, да еще черепаха, которая, ясное дело, от нас не сбежала. Мой старший брат и другие мальчишки поймали ее и принесли мужчине: пусть убьет ее, а мы приготовим и съедим. Но мужчина ее отпустил, потому что, сказал он, огонь разводить нельзя: пока мы в парке – никакого огня, а то кто-нибудь заметит дым и поймет, что мы здесь. Придут полицейские и сторожа и отправят нас обратно, откуда мы пришли. Он сказал, мы должны быть как звери среди зверей, сторониться дорог и лагерей белого человека. И тут я услышала – я первая услышала, это точно, – как кто-то хрустит ветками и шуршит травой, и чуть не завизжала, потому что подумала, это полицейские и сторожа к нам идут. А это оказался слон, а за ним – еще слон, и еще много-много слонов. Они двигались мимо нас со всех сторон, как большие темные пятна между деревьями. Они рвали хоботами красные листья копаифер и набивали себе рты. Слонята жались к мамам. Те, что постарше, боролись, как мой старший брат борется с друзьями, только вместо рук у них были хоботы. Мне стало так интересно, что я забыла бояться. Мужчина сказал, чтобы мы стояли спокойно и молчали, пока слоны не пройдут. А шли они очень медленно, ведь слоны такие большие, что ни от кого бегать им не надо.

Олень убежал от нас. Они так высоко прыгают – будто летят. Бородавочники, заслышав нас, замирали, а потом бросались наутек зигзагами, как один мальчишка из нашей деревни ездил на велосипеде, который отец привез ему с рудников. Мы пошли следом за зверями на водопой. Когда они ушли, мы напились. Воды хватало, но плохо было, что звери все время ели. Только и знали, что жевать. Какого зверя ни увидишь – обязательно жует: траву, кору, корни. А для нас еды никакой не было. Маис кончился. Мы могли есть только то, что ели бабуины, – маленькие сухие фиги, кишащие муравьями. Они росли на деревьях у воды. Быть как звери оказалось трудно.

Днем, в самый зной, мы иногда видели спящих львов. Они были цвета травы, и поначалу мы их не замечали, но мужчина замечал и отводил нас далеко назад, а потом мы обходили их кругом. Мне хотелось лечь и лежать, как львы. Наш маленький похудел, но все равно был очень тяжелый. Когда бабушка искала меня взглядом, чтобы посадить его мне на спину, я отворачивалась. А старший брат перестал разговаривать, и когда мы останавливались отдох­нуть, его потом приходилось трясти, чтобы он поднялся, точно он стал как дедушка и ничего не слышал. Я заметила, что по лицу бабушки ползают мухи, а она их не сгоняет. Я испугалась, взяла пальмовый лист и отогнала их.

Мы шли и ночью и днем. Мы видели костры – это белые люди готовили еду в своих лагерях, и откуда пахло дымом и мясом. Мы смотрели, как гиены, вечно сгорбленные, как будто им стыдно, крадутся через буш на эти запахи. Когда они оборачивались, видны были их сверкающие глаза – большие и черные, совсем как у нас, когда мы смотрим друг на друга в темноте. От бараков, где жили люди, работавшие в лагерях, ветер доносил слова на нашем языке. Одна из наших женщин хотела пойти к ним ночью и попросить помощи. Они бы дали нам еды из мусорных ящиков, сказала она и громко заплакала, и нашей бабушке пришлось схватить ее и зажать ей рот. Мужчина, который нас вел, сказал, что мы должны держаться подальше от людей, работающих в Крюгер-парке: если они помогут нам, то лишатся работы. Если они нас заметят, то самое большее, что смогут сделать, – это притвориться, что они нас не видели, что видели только зверей.

Рассказ «Настоящее сафари» / Сборник «Совсем другие истории»

Издательство «Открытый мир», 2006

Перевод Анны Блейз

Габриэль Гарсиа Маркес

Колумбия

Лауреат Нобелевской премии 1982 года «за романы и рассказы, в которых фантазия и реальность, совмещаясь, отражают жизнь и конфликты целого континента». Испанский язык. Его произведения переведены на более чем 30 языков, включая китайский, немецкий, персидский, французский и японский.

II

Я живу один – ни собак, ни птиц, ни прислуги, за исключением верной Дамианы, которая выручала меня из внезапных затруднений и продолжает приходить раз в неделю что-нибудь поделать, хотя близорука она не меньше, чем тупа. Моя мать на смертном одре умоляла меня, чтобы я женился молодым на белой женщине и чтобы у нас было, по меньшей мере, трое детей и одна из них – девочка, которую нарекли бы ее именем, именем, которое носили ее мать и бабушка. Я не забывал ее просьбу, но понятие о молодости у меня было такое растяжимое, что всегда казалось: жениться никогда не поздно. До того жаркого полудня, когда в Прадомаре, в доме семейства Паломарес де Кастро, я ошибся дверью и застал Химену Ортис, их младшую дочь, отдыхающей в сиесту, в спальне, совершенно обнаженной. Она лежала спиной к двери и обернулась ко мне через плечо так быстро, что я не успел скрыться. Ой, прошу прощения, наконец произнес я, а душа застряла в горле. Она улыбнулась, перевернулась с грацией газели и показала мне себя всю, целиком. Комната словно наполнилась ее близостью. Она была не совсем голой, потому что за ухо у нее был заткнут ядовитый цветок с оранжевыми лепестками, как у Олимпии Манэ, на правом запястье виднелся золотой браслет, а на шее – бусы мелкого жемчуга. Я и представить себе не мог, что когда-либо увижу что-нибудь более волнующее, и теперь могу поручиться, что был прав.

Устыдясь своей неловкости, я захлопнул дверь в намерении раз и навсегда забыть ее. Но Химена Ортис не позволила мне этого. Через общих знакомых подружек она передавала мне послания, зазывные записочки, грубые угрозы и распустила слух, будто мы без ума друга от друга при том, что мы не обменялись с ней ни единым словом. Сопротивление стало невозможным. У нее были глаза дикой кошки, тело, в одежде такое же соблазнительное, как и без нее, а густые волосы буйного золота испускали такой женский дух, что от ярости я по ночам плакал в подушку. Я знал, что любви тут никакой не получится, но ее сатанинская влекущая сила меня жгла, и я пытался найти облегчение с любой попадавшейся мне на пути зеленоглазой б*******й. Но не смог погасить огня того воспоминания о постели в Прадомаре, а потому сложил оружие – с официальной просьбой руки, обменом кольцами и объявлением широкой свадьбы до Троицы.

Новость наделала гораздо больше шуму в Китайском квартале, чем в светских клубах. Мое жениховство прошло с соблюдением всех норм христианской морали на террасе в доме моей суженой, среди горшков с амазонскими орхидеями и папоротниками. Я приходил к семи вечера в белом полотняном костюме и с подарком – какой-нибудь безделушкой или швейцарским шоколадом, и мы разговаривали полунамеками и полусерьезно до десяти часов под приглядом тетушки Архениды, которая клевала носом, как дуэньи из романов той поры.

Химена, чем больше мы знакомились, становилась все откровеннее страстной, а с наступлением летней жары лифы и юбки на ней делались все легче и короче, так что нетрудно было представить себе, какой разрушительной мощью должно было обернуться все это в темноте. Через два месяца после помолвки нам уже не о чем было говорить, и она поставила вопрос о детях, без единого слова, просто начала крючком вязать из шерсти пинетки для новорожденных. Я, как благовоспитанный жених, тоже научился вязать, и так мы бессмысленно убивали часы, остававшиеся до свадьбы, я плел голубые пинетки для мальчиков, а она – розовые для девочек, кто из нас угадает, пока не навязали целую гору, на полсотни детишек. Не успевали часы пробить десять, как я садился в экипаж на конной тяге и отправлялся в Китайский квартал прожить ночь в райском блаженстве.

Бурные холостяцкие прощания, которые мне устраивали в Китайском квартале, были полной противоположностью гнетущим вечерам в Общественном клубе. Этот контраст помогал мне понять, какой из двух миров был истинно моим, и возникла иллюзия, что оба, но каждый в свой час, так что, оказавшись в одном из них, я чувствовал, как другой начинал отдаляться с надрывными вздохами, с какими выходит судно в открытое море. Бал в канун свадьбы в заведении «Сила Господня» закончился церемонией, которая могла прийти в голову только пропадающему от вожделения испанскому священнику, который обрядил весь женский персонал в фату и флердоранж, чтобы все до одной сочетались со мною законным браком в едином универсальном священном обряде. Это была ночь великого святотатства, потому что двадцать две из них пообещали мне свою любовь и повиновение, а я им – свою верность и поддержку по гроб жизни.

Ночью я не смог заснуть в предчувствии непоправимого. Забрезжил рассвет, а я, проживая уходящее время, считал, как бьют часы на колокольне, пока не пробило семь ужасных ударов – час, когда я должен был находиться в церкви. Телефон начал звонить в восемь, длинно, настойчиво, непредсказуемо, больше часа. Я не только не ответил, я не дышал. Около десяти начали стучать в дверь, сперва стучали кулаком, потом загудели голоса, знакомые и ненавистные. Я боялся, что под горячую руку дверь разнесут, но около одиннадцати дом наполнила колючая тишина, какая предшествует великим катастрофам. И тогда я заплакал, и по ней, и по себе, и молился всем сердцем, чтобы мне никогда, до конца дней моих, не встретиться с нею. Какой-то святой, должно быть, услышал меня вполуха, потому что Химена Ортис уехала из страны той же ночью и вернулась лишь через двадцать лет, благополучно выйдя замуж и народив семерых детей, которые могли быть моими.

Повесть «Вспоминая моих несчастных шлюх»

Издательство «АСТ», 2012 год

Перевод Людмилы Синянской

АРХИТЕКТОРЫ

Ван Шу

Китай

Притцкеровская премия 2012 года.

Жюри отметило: «Архитектура Ван Шу открывает новые горизонты и в то же время откликается на конкретное место с его конкретными воспоминаниями. Его постройки удивительным образом способны напоминать о прошлом, не отсылая напрямую к истории».

Музей в Нинбо, провинция
Чжэцзян, Китай

Паулу Мендес да Роша

Бразилия

Притцкеровская премия 2006 года.

Жюри отметило: «Вдохновленный принципами и языком модернизма, он привносит новую силу в каждый из своих проектов, используя самые простые материалы и глубоко понимая поэтику пространства. Он доказал возможность создания щедрой архитектуры даже при минимуме ресурсов в ситуации многочисленных ограничений».

Государственная пинакотека,
Сан-Паулу

Заха Хадид

Ирак

Притцкеровская премия 2004 года. 

Жюри отметило: «Каждый новый проект смелее предыдущего,
и истоки ее оригинальности кажутся бесконечными».

Свыше 950 проектов в 44 странах, включая Италию, США, Великобританию, Китай, Сингапур, Марокко, Азербайджан и ОАЭ.

Национальный музей искусств XXI века (MAXXI), Рим

Комплекс Galaxy Soho, Пекин

РЕЖИССЕРЫ

Асгар Фархади

Иран

«Оскар» 2012 года за «Развод Надера и Симин» на персидском языке.

Собрал кассу в 24,4 млн долларов.

Вышел в прокат в 51 стране, включая Испанию, Польшу, Китай, Россию, США и Аргентину.

Фильм выиграл 61 награду, включая:

премию «Золотой глобус» 2012 года за «Лучший фильм на иностранном языке»;

премию «Сезар» 2012 года за «Лучший фильм на иностранном языке»;

премию Азиатской киноакадемии в 2012 году за «Лучший фильм» и «Лучшему режиссеру».

Хуан Хосе Кампанелья

Аргентина

«Оскар» 2010 года за «Тайну в его глазах» (El secreto de sus ojos) на испанском языке.

Собрал кассу в 34 млн долларов.

Вышел в прокат в 41 стране, включая Бразилию, Францию, Испанию, США и Россию.

Фильм выиграл 49 наград, включая:

премию «Гойя» в 2010 году за «Лучший иностранный фильм на испанском языке»;

премию Аргентинской академии кинематографических искусств и наук в 2012 году за «Лучший фильм» и «Лучшую режиссуру»; гран-при Бразильского кинофестиваля за «Лучший фильм на иностранном языке».

 

Гэвин Худ

ЮАР

«Оскар» 2006 года за «Цоци» (Tsotsi) на языке цоцитаал (содержит фрагменты на английском и африкаансе).

Собрал кассу в 7,9 млн долларов.

Вышел в прокат в 33 странах, включая Словению, Австрию, Польшу, Великобританию и Нидерланды.

Фильм выиграл 15 наград, включая:

приз зрительских симпатий фестиваля Американского института киноискусства в 2005 году за «Лучший художественный фильм».

Данис Танович

Босния и Герцеговина

«Оскар» 2002 года за «Ничью землю» (Nicˇija zemlja) на боснийском языке.

Собрал кассу в 4,86 млн долларов.

Вышел в прокат в 35 странах, включая Польшу, Турцию, Испанию, Словению и Францию.

Фильм выиграл 32 награды, включая:

премию «Золотой глобус» в 2002 году за «Лучший фильм на иностранном языке»;

премию «Сезар» в 2002 году за «Лучшую дебютную работу».

 

Энг Ли

Тайвань

«Оскар» 2001 года за «Крадущегося тигра, затаившегося дракона» (Wòhu Cánglóng) на китайском языке (мандарин).

Собрал кассу в 213,5 млн долларов.

Вышел в прокат в 46 странах, включая Аргентину, Грецию, Испанию, Турцию и Эстонию.

Фильм выиграл 92 награды, включая:

премию «Золотой глобус» в 2001 году за «Лучший фильм на иностранном языке»; премию Британской академии в 2001 году за «Лучший фильм на иностранном языке»; премию имени Дэвида Лина за достижения в режиссуре.

 

Никита Михалков

Россия

«Оскар» 1995 года за «Утомленных солнцем» на русском языке.

Собрал кассу в 2,3 млн долларов в США.

Вышел в прокат в 21 стране, включая Испанию, Нидерланды, США, Францию и Японию.

Фильм выиграл четыре награды, включая

гран-при жюри Каннского фестиваля в 1994 году.

Луис Пуэнсо

Аргентина

«Оскар» 1986 года за «Официальную версию» (La historia oficial) на испанском языке.

Собрал кассу в 29,4 тыс. долларов.

Вышел в прокат в 12 странах, включая Аргентину, США, Турцию и Францию.

Фильм выиграл четыре награды, включая:

премию «Золотой глобус» в 1986 году за «Лучший иностранный фильм»; приз имени Отто Дибелиуса международного евангелического жюри на Берлинском кинофестивале в 1986 году.

 

Владимир Меньшов

СССР

«Оскар» 1981 года за «Москва слезам не верит» на русском языке.

Вышел в прокат в 16 странах, включая Австралию, США, Турцию и Японию.

Фильм выиграл две награды, включая кинонаграду «MTV-Россия» в 2009 году за «Лучший советский фильм».

010 cin90166 207 fmt
010 cin90166 208 fmt

Официальные партнеры

Logo nkibrics Logo dm arct Logo fond gh Logo palata Logo palatarb Logo rc Logo mkr Logo mp